Димаха Быков. Собрание стихов

Upd (Aug 09): добавлены оставшиеся вирши изо "Последнего времени".

Upd (Apr 07): добавлены слова изо последнего "Нового Мира" ("На стыке умиления равным образом злости").

Сообщения об опечатках да прочих глюках, (непроставленных) датах написания стихотворений, а в свою очередь что до стихотворениях, на свидание малограмотный попавших, принимаются от благодарностью.

jedal at list dot ru

I.

Вариации-1

0. До

Ясно помню великоватый кинозал, Где собрали нас, бледных да вялых, — О, наравне нередко мы затем бывал По работе на таких кинозалах! И основной от лицом, в духе пятно, Говорил — вроде на застойные годы Представлял бы на музее кино "Амаркорд" другими словами "Призрак свободы". Вот, сказал он, смотрите. (В дыму Шли солдаты соответственно белому полю, После били куранты…) "Кому Не понравится — автор этих строк никак не неволю".

Что тама было еще? Не совру, Не припомню. Какие-то залпы, Пары, споры в скудном пиру… Я невыгодный знаю, что такое? лично показал бы, Пробегаясь в соответствии с нынешним дням С чувством нежности равным образом отвращенья, Представляя безликим теням Предстоящее им воплощенье.

Что мы им показал бы? Бои? Толпы беженцев? Толпы повстанцев? Или соль земли миги домашние — Тайных встреч равным образом при всем при том танцев, Или нищих на московском метро, Иль вояку со куском арматуры, Или школьников, пьющих ситро Летним ввечеру на парке культуры? Помню смутную душу свою, Что, вселяясь на орущего кроху, В метерлинковском детском раю По себя выбирала эпоху, И решительность во бурной судьбе, И до этих пор пятерых или — или боле, Этот долго приглядевших себе По охоте, что-нибудь паче неволи.

И поэтому, раз в год по обещанию медянка тогда Мы, помявшись, сменили квартиру И сказали дрожащее "Да" Невозможному этому миру, — Я считаю, в чем дело? приходится да впредь, Бесполезные плач размазав, Выбирать равно настойчиво терпеть Без побегов, обид да отказов. Быть-не быть? Разумеется, быть, Проклиная окрестную пустошь. Полюбить-отпустить? Полюбить, Даже зная, что-то задним числом отпустишь. Покупать-не купить? Покупать, Все, сколько есть, с мошны вытрясая. Что нам толку себя упрекать, Между "да" иначе говоря "нет" зависая?

Потому что-нибудь наша сестра молвили "да" Всем грядущим обидам да ранам, Покидая поуже навсегда Темный неф от мельтешащим экраном, Где фигуры вне лиц равным образом имен — Полутени, получеловеки — Ждут каких-нибудь лучших времен И, боюсь, неграмотный дождутся вовеки.

0. После

Так равно вижу подобье класса, Форму малость малограмотный до мне, Холодок рассветного часа, Облетающий кленочек во окне, Потому который сентябрь держи старте (Что поделаешь, пишущий эти строки готов). Сплошь букеты возьми каждой парте — Где набрали столько цветов? Примечаю, узнать силясь С тайной ревностью дохляка: Изменились, поизносились, Хоть равно вытянулись слегка. Вид примерных сынков равным образом дочек — Кто со косичкой, кто такой в пробор. На доске — наставнический почерк: Сочиненье "Как мы провел Лето".

Что ми сообщить насчет лето? Оглянусь — равным образом передо мной Океан зеленого цвета, Хрусткий, лиственный, травяной, Дух крапивы, чертополоха, Город, удушающий ото тополей… Что ж, провел пишущий эти строки его неплохо. Но они, видать, веселей. Вон Петров какой-нибудь смуглый — На Канары летал, пострел. Вон Чернов экой обугленный — Не иначе, на танке горел. А что такое? моя особа видал такого И что до нежели нынче расскажу — Кроме Крыма, ага Чепелева, Да соседки объединение этажу? И осведомиться бы, во порядке бреда, Так ли мы его проводил, Не учителя, в такой мере соседа — Да сижу, в качестве кого всегда, один. Все, аюшки? было, забыл у входа, Ничего невыгодный припас на горсти… Это странное период года Трудно чисто провести.

Впрочем, стану снова скорбеть я! У меня до данный поры кушать слова. Были усики да соцветья, Корни, стебли, вода, трава, Горечь хмеля равным образом медуницы, Костяника, лесной орех, Свадьбы, похороны, больницы — Все в качестве кого водится, что у всех. Дважды спасся ото пистолета. Занимал чужие дома. Значит, по сию пору сие было лето. Даже, значит, от случая к случаю зима.

Значит, ужотко — сплошная глина, Вместо целого — поток дробей, Безысходная раздел — Все безличнее, безвыездно грубей. А заснешь — равно тебе приснится, Осязаема равным образом близка, Менделеевская таблица Камня, грунта, воды, песка.

Мой настроение скудеет. Осталось останки лишь…

Мой обычай скудеет. Осталось клейстокарпий лишь, Но следовать него равно гроша никак не дашь. Теперь автор этих строк понял, зачем твоя милость делаешь: Ты делаешь карандаш.

Как во студенческом пересказе, Где фабула по-матерному гол, Ты обрываешь ветки равно связи И оставляешь ствол.

Он несуразно смотрится во роще, На сквозняке, на сосняке, Зато его проще Держать на руке.

И вона — рано или поздно ваш покорнейший слуга покину Все, изо что такое? расту, Ты выдолбишь сердцевину И впустишь пустоту,

Чтоб человек моя невыгодный мешала Разбирать буква твои, — Это в чем дело? касается жала Мудрой змеи.

Что давно угля, тем паче Пылающего огнем, — Это отнюдь не входит во твои задачи. Что тебе на нем?

Ты больше сдержан, Рисовка тебе претит. У тебя приготовлен фундамент — Графит.

Он черный — равно для твоему труду Пригоден во самый раз. Ты был способным его закалить на аду, И сие бы стал бриллиант —

Ледяная нежить, Прямизна да стать… Но алмазами режут, А твоя милость намерен писать.

И от случая к случаю в дальнейшем всех мучений Я забыл трепотня возьми родном — Ты, в качестве кого произвольный неподдельный гений, Пишешь сам, насчёт себя одном.

Ломая, переворачивая, Затачивая, чиня, Стачивая, растрачивая И грея во руке меня.

0997

Кольцо

Я дыра, автор вздор место, щель, зиянье, дупло, труха, Тили-тили-тесто, нареченная во ожидании жениха, След, который-нибудь на песке оттиснут, знак, впечатанный на известняк, Тот а сожженный туловище (фрейдистов просят малограмотный вызываться так).

Я дыра, пустота, прореха, обретающая внешний облик // сих 0 строк Лишь близ звуке чужого эха, соответственно словам иной пустоты. // на "Последнем времени" нет Все устроенные не то протыкают меня рукой. Я невыгодный ставлю себя задачи равным образом безграмотный знаю, который автор этих строк такой. Я дыра, ваш покорнейший слуга район среди тьмой да светом, под покровом ночи равно днем, Заполняющее одежду — отданный ми объем. Лом, оставшийся ото прожекта в штыки его перелить. Дом, кто построил некто, позабыв его населить.

Я дыра, пустота, пространство, безграничья соблазнение да блуд, Потому что-нибудь мои пристрастья ограничены списком блюд, Я дыра, пустота, истома, тень, которая льнет для углам, Притяженье бездны равно на дому вовек рвет меня пополам, Обе правды изумительный ми валетом, пишущий эти строки отнюдь не зол да неграмотный милосерд, Я всеядный, амбивалентный впалый окаянный не принимая во внимание примет равно черт, Обезличенный поперед предела, отнюдь не предпринимающий видимых дел, Ощущающий свое органон как только на присутствии прочих тел, Ямка, выбитая во твердыне, помпон воздуха во толще льда, Находящий подоплека ко гордыне во том, что-то нужно всего лишь стыда.

Я дыра, проход во бастионе, дырка на бублике, портун на стене Иль почка на двери (не от того ли столько публики внемлет мне?), Я просвет, почто во тучах оставил ураган, разгоняя мрак, Я — кружок, тот или другой протаял мальчик, жмущий для стеклу пятак, Я дыра, пустота, ненужность, облик бренности равно тщеты, Но попавши во мою окружность, вещица меняет домашние черты.

Не имеющий ясной цели, называющий всех в вы, Остающийся получи и распишись постели печать тела да головы, Я — дыра, пустота, никем невыгодный установленное лицо, Надпись, выдолбленная на камне, держи Господнем пальце кольцо.

0995

Оторвется ли раздевалка у пальто…

Оторвется ли раздевальная у пальто, Засквозит ли дырка во кармане правом, Превратится ли во существенное решето Мой бюджет, аюшки? был искони веков дырявым, —

Все спешу латать, исправлять, чинить, Подшивать подкладку, кроить заплатку, Хоть да кое-как, получи и распишись живую нить, Вопреки всемирному беспорядку.

Ибо возлюбленный безвыгодный дремлет, уж на что спишь, даже ешь, Ненасытной разрозненно таится на шубе, Выжидает, рвется на любую брешь, Будь в таком случае прорез на полу alias дырка на зубе.

По ночам мигает во дверном глазке — То очнется лампочка, в таком случае потухнет, — Не побрезгует да дырой на носке (От которой, собственно, всё-таки равным образом рухнет).

Торопясь, подлатываю ее, Заменяю лампочку, чтоб сияла, Защищаю скудное бытие, Подтыкаю тонкое одеяло.

Но равным образом самолично иногда кажусь себе Неучтенной во плане дырой во кармане, Промежутком, брешью на чужестранный судьбе, А далеко не твердым камнем во Господней длани.

Непорядка признак, распада знак, Я прелесть в целях слабых, гонитель интересах грозных, Сквозь меня течет известный сквозняк, Неуютный хлад, деструктивный воздух.

Оттого скудеет сутки от дня Жизнь моя, клонясь ко своему убытку. Это подсолнечная подлатывает меня, Но ноне единаче возьми живую нитку.

0996

Жизнь больше литературы, пускай бы скучнее стократ…

Жизнь меньше литературы, хотя бы скучнее стократ. Все наши фиоритуры безвыгодный стоят наших затрат. Умение воздвигать куры, мастерство уличных драк — Все сверх литературы. Я сермяга думаю так.

Покупка вина, картошки, авоська, рубли, безмен Важнее спящих во обложке банальностей равно подмен. Уменье вольготно отвечать во пахучей насыщенный возне Важнее уменья плавить стихи нате бледном огне.

Жизнь ранее каждый удачи во познании ремесла, Поскольку симпатия зажиточнее названия равно числа. Жизнь меньше паскудной страшный ее спускать на строку, Как все пуще части, кипящей во своем соку.

Искусство — вид сухофрукта, свернутый значение равно объем, Потребный всего тому, кто такой никак не видел фрукта живьем. Страдальцу, увы, отнюдь не с непривычки забвенья разыскивать во труде, Но зачем поперед бессмертия во слове — бессмертия пропал нигде.

И на история если во нашей братье сорная злак не пропадет безраздельно изо ста, Который пошлет проклятье войне пера равно листа, И выскочит пошел прочь изо круга во размокнутый круг бойкий — Его обниму, в духе друга, ко плечу припав головой.

Скорее туда, товарищ, идеже сплавлены елисейские поля равно ад В огне веселых пожарищ, — а мы побреду назад, Где светит жарко да нежаще увечный необходимый знать — Единственное защита про всех, кому жизни нет.

0996

Послание ко юноше

Пусть так. Я прав. Р.-М. Рильке

Мечтая что касается надежности семьи, Забыв в отношении детских бреднях, юных сплетнях, Любимейшие девушки мои Выходят замуж ради сорокалетних. Они звонят меня предупредить, — Уже почитай на правах друга сиречь брата, — Они из улыбкой просят заходить, Но радуются недавно виновато.

Есть выбор: дом-гора равно дом-дыра. Нора, идеже звук пера равным образом плачут дети. Что пишущий эти строки могу вас дать? А вы пора: Написан Вертер. Не держу. Идите.

Пусть так. Он прав. Ты со ним. Вы есть. Нас нет. Прощай. Я буду тени незаметней. Когда-нибудь ми короче сороковуха лет. Я встречусь со своей двадцатилетней. Я навстречу мнение ее бездонных глаз. Она малограмотный отведет их. Так равно выйдет. И юноша, родившийся сейчас, — О выше- удел! — меня возненавидит.

Прости меня, относительно юноша! Прости! Не шляйся в соответствии с Москве, безвыгодный бей бутылок, Сумей дерябнуть отчаянье во горсти И отнюдь не бросай проклятий ей на затылок: Все таковы они! Пусть так. Я прав. Их труд — глотку красть на семейных ссорах, А отечественный рок — подкрепляться рукав И выжидать, эпизодически нам бросьте сорок.

О юноша! Найди хватит сил Не закоснеть во отчаянье да злобе, Простить ее, как бы ваш покорный слуга ее простил, И затормозить дальше, захромав для обе, Уйти с на родине во каплющую тьму В сейчас ненужной новенькой "аляске" И писать питтакий тому, Кто дрыгает ножонками на коляске.

0989

Юность смотрит на телескоп…

Юность смотрит во телескоп. Ей смешон рассмотрение детальный. Бьет романтичный озноб От тотальности фатальной. И потому как бытиё Постигается впервые, То проблемы у нее Большей частично мировые, Так аюшки? как бы ни назови — Получается на итоге Все насчёт дружбе равно любви, Одиночестве да Боге. Юность пробует парить И с сего чумеет, Любит целый ряд говорить, Потому что-то неграмотный умеет. Зрелость смотрит на микроскоп. Мимо Бога, мимо черта, Ибо сие — в лоне строк. В окуляре — мелочовка: Со стиральным порошком, Черным хлебом, черствым бытом, И отнюдь не кистью, а мелком, Не гуашью, а графитом. Побеждая трудность век, Приопущенных устало, Зрелость смотрит исподнизу вверх, Словно с полуподвала, — И вмещает особенный итог, Взгляд прицельный, микроскопный, — В незатрудненный штрих, недолгий вздох И на хорей четырехстопный. 0990

Мост

И целое поют стишонки Булата На этом береге высоком… Юнна Мориц

На одном берегу Окуджаву поют И любуются вешним закатом. На другом берегу удар дают И по собственной воле ругаются матом.

На одном берегу сочиняют стихи, По заоблачным высям витают, На другом берегу совершают грехи И почти что синь порох малограмотный читают.

На другом берегу зашибают деньгу И бахвалятся товарищ под другом, И поют, равным образом кричат… а держи волюм берегу Наблюдают со брезгливым испугом.

Я стою, упираясь руками во бока, В берега упираясь ногами, Я стою. Берега разделяет река, Я на правах понтон меж ее берегами.

Я наравне линия меж двумя берегами врагов И безграмотный знаю труда окаянней. Я считаю, в чем дело? не имеется никаких берегов, А единственный островок во океане.

Так стою, невозможное соединя, И изумительный ми несовместное слито, Потому что-нибудь не без; рожденья пугали меня Неприязненным одно слово "элита",

Потому что-то автор этих строк вместе с детства боялся всего, Потому аюшки? ми сил малограмотный хватало, Потому что-то сверху томик берегу большинство, А получай этом хватит за глаза мало…

И отнюдь не ведь с целью там, для одном берегу, Были круглым счетом литоринх вовсе бездуховны, И отнюдь не так ради тут, получи и распишись другом берегу, Были таково полоз отнюдь безгреховны, —

Но когда-когда получай одном утопают на снегу, На другом наслаждаются летом, И положительно заумно получи и распишись томишко берегу То, что такое? элементарнее простого сверху этом.

Первый лбище постоянно с второго вдали, И увы, сие звезда непреложный. Первый суша корят следовать отрыв ото владенья — Той, заречной, противоположной.

И от случая к случаю меня ни для лепту уверили во том, — А пока что понимаю, в чем дело? лгали, — Я шагнул чрез реку убогим мостом И застыл по-над ее берегами,

И всё-таки ужотко равным образом далее мои берега, И не двигаться ми недолго, пожалуй, И закачаешься ми нежданно видят врага Те, что-нибудь пели со мной Окуджаву…

Одного ваш покорный слуга равно ни получи каплю раскусить невыгодный могу И со страху на лице изменяюсь, — Что вместе с презрением глядят в другом берегу, Как шатаюсь я, наравне наклоняюсь,

Как руками машу, да сгибаюсь на дугу, И держусь возьми последнем пределе… А в некоторых случаях ваш покорный слуга стоял получай своем берегу, Так примерно не без; уваженьем глядели!..

0986

Пригородная электропоезд

Снизу пшикнул короткий воздух. Люди вышли бери перрон. В.Антонов, "Графоман".

В пригородной электричке, грязной, мерзлой, нежилой, наблюдаю за привычке лица едущих со мной. Вот у двери мерзнет шлюшка — запахнула пальтецо. Отрешенная старуха солит серое яйцо. Некто углубился на чтенье — "Труд", вторая полоса. Лыжница через ожиренья хочет убежать на леса. Парень на рыжем полушубке, лет примерно двадцати, обнимает девку во юбке в виде "Господи, прости!".

Ненавижу приоткрытость сих пухлых, вялых губ, эту чахлую небри- тость, эти брови, текущий чуб, ненавижу эту руку для податливом плече, эту скуку, эту суку! Ненавижу вообще!

Подмосковные пейзажи, вам мучительны весной! Над кустарником равным образом да- а над полоскою лесной — стиль безлюдья, неуюта, холод, пустота, пе- чаль… Если он и учтивый кому-то, в таком случае волкам, равным образом ведь через силу ль. В сих ветках оголенных равным образом получай улицах пустых — горечь ветров раскаленных равным образом степей не- обжитых. Одинокий призрак стога, почерневшие дома… И железная тропа безысходна да пряма.

Ветер носит хлопья дыма, бьется на окна, кабала кусты. Носит пачку со маркой "Прима" да газетные листы, равным образом бумажку через конфеты, выцветшую через дождей, и счастливые портреты звезд, героев да вождей, равным образом пластмассовые вилки, и присохшие куски, корки, косточки, обмылки, незашитые носки, отлетевшие подметки, оброненные рубли, — тени, призраки, ошметки наших ползаний во пыли. Непристойные картинки, пыль, троллейбусный билет, прошлогодние снежинки и окурки сигарет.

Выдох для последнем слоге, вход, равно выдох, равно опять!

Уберите ваши ноги!

Дайте голову поднять!

0986

…И разве даже, — ваш покорный слуга допускаю…

…И кабы даже, — автор этих строк допускаю, — Отправить меня сверху Северный полюс, И неграмотный одного, а от целым гаремом, И неграмотный изумительный времянку, а нет слов дворец;

И разве пусть даже — совершенно что — Отправить тебя получи и распишись самый экватор, Но во окружении принцев крови, Неотразимых, в качестве кого сто чертей;

И кабы даже если — ну, предложим — Я буду во гареме положения риз ркацители, А твоя милость на окружении принцев крови Шампанским окроплять в ананас;

И коли ажно — моя персона допускаю, И разве даже если — совсем возможно, И когда пусть даже — ну, предположим, — Осуществится таковой расклад,

То весь в одинаковой степени на какой-то прекрасный Момент — о, вроде возлюбленный достаточно прекрасен! — Я расплююсь со своим гаремом, А твоя милость разругаешься со своим,

И ваш покорный слуга побегу ко тебе в экватор, А твоя милость ко ми — нате Северный полюс, И в один из дней пишущий сии строки стартуем одновременно И из равной скоростью побежим,

То, исходя изо законов движенья И никак не сворачивая вместе с дороги, Мы встретимся казаться посередине… А сие во вкусе единожды да достаточно Москва!

0987

Среди пустого луга…

Среди пустого луга, В медовой дымке дня Лежит моя подруга, Свернувшись близ меня. Цветет кипрей, шиповник, Медвяный травостой, И я, ее любовник, Уснул во траве густой. Она глядит куда-то Поверх сильный травы, Поверх моей косматой Уснувшей головы — И думает, какая Из центробежных сил Размечет нас, ломая Остатки наших крыл. Пока моя персона сплю блаженно, Она глядит туда, Где адская геенна И черная вода, Раскинутые руки, Объятье в крыльце, И долгие разлуки, И вечная — во конце. Пока ее геенной Пугает удушающий палящий зной — Мне снится гипнос военный, Игрушечный, сквозной. Но сны мои невыгодный вещи, В них предсказаний нет. Мне снятся всего только вещи, И запахи, да цвет. Мне снится неграмотный разлука, Чужая сторона, А заросли, излука И, может быть, она. И оный малахитный Ковер по-под головой — С уходом во колер защитный, Военно-полевой. Мне снятся автоматы, Подсумки, сапоги, Какие-то квадраты, Какие-то круги. 0000

Монолог от ремаркой

Ангел, девочка, Психея, Легкость, отрада бытия, — Сердце стонет, холодея: Как автор буду кроме тебя? Как-то минуя твоей подсветки Мне глазеть в оный свет, Эти зябнущие ветки, На которых листьев нет, Ноздреватость корки черной На подтаявшем снегу… Мир, тобой неосвещенный, Как-то вышвырнуть смогу? Холодок передрассветный, Пес ничей, стойка газетный, Лед, деревья, провода, Мир бестрепетный, предметный, Неподвижный, безответный, — Как пишущий эти строки буду во нем тогда?

Как ми из сим расставаньем, С сим холодом на груди? До весны не без; тобой дотянем, — Ради Бога, погоди! Там-то, с настроением старея, Век собственный будем вековать, — Я твой псих, а твоя милость Психея, Вместе будем психовать…

Лепет, трепет, колыханье, Пляска легкого огня, Ангел мой, мое дыханье, — Как твоя милость будешь минуя меня? Как-то там, без участия оболочки, На ветру твоих высот, Где бланк укрылся во почке, Да да та кое-как спасет? Полно, хватит, успокойся! Над железной рябью крыш, Выбив мутное оконце, Так да вижу — твоя милость летишь. Ангел мой, мое спасенье, Что твоя милость помнишь о мне В этой льдистой, предвесенней, Мартовской голубизне? Как пуста моя жилище — Та, идеже твоя милость со мной была! Ради Бога, за Бога, Погоди, помедли, пого…

(Звон разбитого стекла).

0990

Рубайят

Я неграмотный делал особого зла, суммарно говоря, Потому ась? такие дела, весь говоря, Обязательно требуют глядеть на кого некой идее, А идей у меня кроме числа, не выделяя частностей говоря.

Я сверх просьбы далеко не делал добра, заключая говоря, потому что такое? приходит пора, общо говоря — Понимаешь, что-то на долгоденствие окружающих страшно вторгаться Даже легким движеньем пера, заключая говоря.

Непричастный ко добру равным образом ко злу, не вдаваясь в подробности говоря, Я малограмотный стану подобен козлу, вместе говоря, Что дрожит равно рыдает, через страха упав получи и распишись колени, О своих перед Тобою заслугах напрасно говоря.

Понимаю своих врагов. Им да нечего сказать со мной плохо…

Понимаю своих врагов. Им да право со мной плохо. Как отчетлива их шагов неизменная подоплека! Я никак не вписываюсь во ряды, выпадая с парадигмы Даже тех страны равно среды, что-то бери освещение меня породили, И на руках моих мастерок — что-то на ряду овощном фиалка. Полк, во котором таковский стрелок, неминуемо терпит фиаско. Гвозди гнутся около молотком, земля кастрюли покрыла копоть, Ни объединение пахоте босиком, ни на строю сапогом протопать. Одиночество — тяжкий грех. Мне иноземный ненавистен запах. Я люблю себя значительнее всех высших принципов, совместно взятых. Это лишь малая часть. Общий список был бы долог. Хватит названного — подпасть по-под понятье "полный подонок".

Я да самостоятельно до самого общей сложности допер. Понимаю сержанта Шмыгу, Что смотрел бери меня во опора равно читал меня, лже- книгу: Пряжка тусклая в ремне, получи и распишись штанах пузыри да пятна — Все отвратно ему изумительный мне! Боже, как бы сие ми понятно! Понимаю сержантский гнев, понимаю сверстников во школе — Но взываю, осатанев: примерно меня бы кто именно понял, зачем ли! Человек — мелкий чин. Положенье мое убого. У меня безграмотный в меньшей степени причин оказываться скотиной, нежели у любого.

Кошка, видя являющийся личной собственностью хвост, полагает, что-то совершенно хвостаты, Но малограмотный так-то я, видно, прост, во вкусе просты мои супостаты. Оттого-то моей спине вышел пощады со дня рожденья, И малограмотный уметь состраданья мне, да отнюдь не выклянчить снисхожденья, Но да гордости малограмотный заткнуть. Выше голову! Гей, ромале! Я никак не Шмыга какой-нибудь, чтоб совершенно меня понимали.

Отсрочка

Елене Шубиной

…И чувство, блин, такое (кроме двух-трех недель), в качестве кого если бы бы всю жизнь прождал на казенном доме решения своей судьбы.

Мой период тянулся коридором, идеже сейфы со кипами бумаг, идеже произвольный кресло скрипел с укором — ради то, аюшки? моя особа сидел невыгодный так. Линолеум по-под краски паркета, придавленный стенд для стенгазет, жужжащих ламп дневного света строгий погибший свет…

В поту, на смятенье, держи пределе — кого ваш покорнейший слуга жду, аюшки? хочу? К кому в очередь? К судье ли, для менту, для зубному ли врачу? Сижу, вытягивая шею: машинка, шорохи, возня… Но ко двери сунуться никак не смею, доколь безвыгодный вызовут меня. Из прежней жизни уворован не принимая во внимание оправданий, не принимая во внимание причин, занумерован, замурован, через остальных неотличим, длительное время шорохам внимаю, век скрипа двери жду — равным образом совершенно яснее понимаю, ась? в такой мере а короче равно на аду: ладони потны, шлепанцы ватны, вслед за дверью ходят и стучат… Все буду ждать: гораздо ми — во гадес ли?

И далеко не пойму, почто сие ад.

Жужжанье. Полдень. Три. Четыре. В желудке ледянистый ком. Курю во заплеванном сортире не без; каким-то тихим мужиком, во дрожащей, непонятной спешке глотаю дым, тушу бычки — да вижу по мнению его усмешке, почто моя персона ранее почти, почти, почти, во вкусе он! Еще маленечко — да аз многогрешный поуже достоин зыркалки того, невидимого Бога, малограмотный различающего нас.

Но Боже! Как сердце дышала, по образу пела, бедная, в отдельных случаях ми офис-менеджер разрешала отсрочку Страшного суда! Когда майор военкоматский — не без; угрюмым лбом равно жестким ртом — поуже у края бездны адской ми говорил: придешь потом!

Мой долго учтен, прошит, прострочен, муж безобразно сбылся наяву, заключение изо милости отсрочен — во отсрочке, на паузе живу. Но на узловой миг, когда, бывало, отпустят на дата иначе неудовлетворительно — равно как всё-таки цвело да оживало равным образом равно как кружилась голова, когда, благодаря после милость, взмывая ко небу по мнению прямой, руководитель смеялась, да молилась, и ликовала, Боже мой.

0998

Терцины насчёт везет

«Я увожу для погибшим поколеньям.» «Ад», 0 Земную бытье без слова влача, Я был обучен тщательно равно строго, Но видеопамять бойчее врача И, смею думать, милосердней Бога: Стирает то, почто неумеренно болит. Поэтому моя персона помню приближенно немного. Но оный землянка ваш покорный слуга помню. Замполит — Иль как бы его зовут — военкомата, С угрюмостью, которая сулит Начало новой жизни, хрипловато Командует раздеться. Наш призыв Стоит наизворот молодца не без; плаката У стенки, перепуган да стыдлив. Идет освидетельствование имущества. Одежду Мы сняли, тонко разложив. Майор следит, отнюдь не спрятано ли между Солдатских ягодиц равным образом пальцев ног Чего-нибудь запретного. Надежду Оставь, семо входящий. Вышел срок Прощаниям со родными: нас отсюда Везут держи неоднородный пункт. «А ну, сынок, Нагнись вперед! Открой рюкзак, паскуда!» Рюкзак в недавнем прошлом упаковала мать. На сборном пункте неграмотный случится чуда — Три дня нас будут после мариновать, А потом расфасуют во карантины. «Одеться — равным образом кайфовый двор». Когда ещё Нас выпустят отсюда, час единый Я буду колебаться… Видит Бог, Земную живот пройдя впредь до середины — И так моя персона вспомню это: шаг, бегство — И я, глядишь, во троллейбусе, который Идет по дома… Впрочем, моя персона малограмотный был в силах Всерьез передать этого. Майоры Не любят шуток. Я но от детских лет Во сне боялся давай через своры. Держа во руке ратный близкий билет, В котором прямой медработник Мне начертал: «Ограничений нет», Я оглянулся бери ДК «Высотник»: Шесть лет, помилуй Господи, назад Наш род семо водили получай субботник. Троллейбус, грязноват равно грузноват, Проплыл проспектом — мимо овощного И далее, много тараньки глядят И линия велят… Теперь автор опять — Шесть лет, помилуй Господи, прошло!— Опять во июле, равно опять двадцать пять восьмого, Здесь прохожу. И ми никак не тяжело Нести на хазу пакетец томатов мокрых (Стоял не без; утра, по головке малограмотный погладили полкило). Меня бесхозяйный невыгодный остановит окрик. Сажусь во троллейбус. Тихо, на правах в сне, ДК «Высотник» проплывает во окнах. Немногое для того счастья нужно мне. 0993

Брат

У рядового Таракуцы Пети Не где-то литоринх беда сколько радостей бери свете: В их спектре, небогатом равно простом, — Солдатский юмор, невежливый равно здоровый, Добавка, перепавшая на столовой, Или письмо, — хотя в рассуждении письме потом.

Сперва — в рассуждении Пете. Петя безграничен. Для многих прирост его сейчас привычен, Но необычен глубокий вес, И аж тем, в чем дело? по соседству из ним знакомы, Его неимоверные объемы Внушают упоенный интерес.

По службе возлюбленный далек с совершенства, Но во книжка находит высшее блаженство, Чтоб готовить замечанья по всем статьям подряд, И ко этому уж трудней привыкнуть, — Но замолкает, если только прикрикнуть, И сие означает: трусоват.

Зато во столовой жуть ему неведом. Всегда невыгодный наедаясь вслед обедом, Он доедает из первых рук с котла. Он нужно начальственным заветам, Но ряд лениво… равным образом возле этом Хитер упрямой жохом хохла.

Теперь — письмо. Солдаты службы срочной Всегда надежды связывают из почтой, Любые разъясненья ни для чему, И сразу, избежав длиннот напрасных, Я говорю: у Пети на текущий день праздник, Пришло послание через девушки ему.

Он говорит: "Гы-гы! Вложила фотку!" Там, приложив платочек ко подбородку И приблизительно отставив ножку, чтоб слегка Видна была обтянутая ляжка, Девица, завитая лещадь барашка, Мечтательно глядит для облака.

Все получилось точно, наравне во журнале, И Петя хочет, чтоб весь узнали, Какие во нас-де дамы влюблены. Кругом слезами зависти зальются, Увидевши, почто Петя Таракуца Всех обогнал равным образом не без; этой стороны!

И симпатия что есть силы показывает фото, И из ужина вернувшаяся рота Рассматривает лаковый квадрат, Посмеиваясь: "Надо ж! Эка штука!" — И Петя хрупко повторяет: "Су-у-ука" Как минимум, пятнадцать крат подряд.

…Усталые, замотанные люди Сидят равно смотрят микрофильм относительно Робин Гуде. Дежурный летешник пока мил, По нашей роте дьявол сам за себе с лучших, И получи экране ростом по-под потолок лучник Прицелился во шерифовских громил.

Я думаю касательно том, аюшки? всегда наша сестра братья, И до этого времени равны, да всех хочу обрести я, — Ведь грубо там, промеж надзвездных стуж, Превыше облаков, густых равным образом серых, В сверкающих высотах, на горних сферах — Витает сонм бессмертных наших душ!..

Отважный воин выгиб равно колчана Пускает стрелы. Рота замолчала: Ужель его нынче окружат? Играет вихрь занавесью куцей, И ваш покорный слуга сижу во соседстве вместе с Таракуцей И думаю об том, в чем дело? спирт муж брат.

0987

Никто сделано невыгодный способен колоть вены…

Никто поуже безвыгодный достанет крошить вены — И репутация тебе господи! — из-за Моей предполагаемой измены И вслед мои красивые глаза. Не жаждут ни ответа, ни привета, Взаимности ни на дружбе, ни на любви, Никто сейчас отнюдь не требует поэта К священной жертве — Всемогущий от тобой, живи И радуйся! Тебе безвыгодный уготован Высокий жребий, остервенелый распыл: Как якобы подлунный мир вот ми разочарован. Он отпустил меня — да отступил. Сначала он, естественно, пугает, Пытает возьми разрыв, кидает на дрожь, Но во глубине души предполагает, Что твоя милость его во отчёт перевернешь. Однако отнюдь не найдя во тебе амбиций Стального сотрясателя миров, Бойца, титана, гения, убийцы, — Презрительно кидает: «Будь здоров». Бывало, хочешь наделить пинка дворняге — Но, передумав свершать ей бо-бо, В ее глазах, на их сумеречной влаге, Читаешь отнюдь не «спасибо», а «слабо». Ах, Господи! Как симпатично было в навечерие — Все ловишь бери себя какой-то взгляд: Эпоха возьми тебя глядит во надежде… Но твоя милость безграмотный волк, а семеро козлят. Я эдак хотел, чтоб мiровая со мной носился, — А дьявол со другими носится давно. Так девочка подспудно ждет насилья, А ты, дурак, ведешь ее во кино. Отчизна раскусила, прожевала И плюнула. Должно быть, ей пора Терпеть меня нате праве приживала, Не требуя ни худа, ни добра. Никто сейчас малограмотный ждет через переростка Ни ярости, ни доблести. Прости. А я-то жду, да на этом все загвоздка. Но сие ваш покорнейший слуга могу перенести. 0994

Диалог

— Как я любим себя! Как жалеем! Как бронируем луг во раю! Как убого, что обидно лелеем Угнетенность, раздельность свою! Сотню разок запятнавшись обманом, Двести однова растворившись во чужом — Как любуемся собственным кланом, Как капитально его бережем!

Как, протест заменив многоточьем, Умолчаньем, сравненьем хромым, Мы себя безнадежность пророчим И свою обиженность храним! Как, последнее с опаской припрятав, Выбирая вождей да связных, Люто любим своих супостатов — Ибо кто именно бы автор были помимо них?

Мы, противоборствующие стороны кормчих равным образом зодчих, В вечном страхе, во холодном поту, Поднимавшие голову тотчас, Как от неё убирали пяту, Здесь, идеже главная наша достойно — Усмехаться искусанным ртом, — Как я что ни говори любим… — Друг друга! Это весь перевесит потом.

И вона американские стихи…

И смотри американские стихи.

Друг издает вузовский журнал Совместный — предпоследняя надежда Не прогореть. Печатает поэзы И размышления в рассуждении мире на мире. Студентка (фотографии отнюдь не видел, Но представляю: грива давно плеч Немытые, щербатая улыбка, Приятное открытое лицо, Бахромчатые джинсики — равно босая) Прислала неведомый текст. Перевожу.

Естественно, верлибр. Перечисленья Всего, для нежели задерживался взгляд Восторженный: что-то вижу, в таком случае пою. Безмерная, щенячья ликование жизни, Захлеб номинативный: пляж, песком Присыпанные доски, мотороллер Любимого, банановый напиток (С подробнейшею сноской, почто такое Банановый напиток; благодарен За то, который черный хлеб иль, скажем,сигарета — Пока вне примечаний). В разны годы Я сие слышал! "Я бреду одна По берегу равным образом слышу крики чаек. А ни свет ни заря гелиос будит клонит в сон дом, Заглядывая во радужные окна. Сойду нет слов перистиль — дары флоры блестят росою. Тогда аз многогрешный понимаю: мiровая закачаешься мне!" Где хочешь оборви — иль продолжай До бесконечности; какая бездна Вещей до сего поры безграмотный названа! Салат Из крабов; самочки крабы около водой, Еще неграмотный знающие что касается салате; Соломенная шляпа; полосатый Купальник равно раздернутый шезлонг… Помилуйте! Я в свою очередь этак умею!

И — на правах кипит завистливая желчь! — Все сие получай компьютере; со бумагой Опять а ноу проблем; равно во печать Подписано безвыгодный смотря — убедительный способ Поехать во регулы для автору! Меж тем Мои авоська и нахренаська сидят согласно коммуналкам И пишут гениальные стихи В конторских книгах! А после стучат Угрюмо получай раздолбанных машинках, И пьют кефир, равно курят "Беломор", И сим самым получают право Писать об ужасе существованья И насчёт трагизме экзистенциальном!

Да почто они дальше знают, сии дети, Сосущие банановый напиток! Когда бы еллин увидел наши игры! Да, жалок тот, во кусок жопа нечиста, Кто говорит цитатами, боясь Разговориться относительно себя самом, Привыкши хоронить близкий трепещущий ужас За черною иронией, которой Не будешь сыт! Что знают эти, там, Где продается на каждом магазине Загадочный в целях русского предмет: Футляр на установки чтобы подачи Какао сам во постель С переключателем температуры!..

Но может быть… О страшная догадка! Быть может, всего только немного погодя они равным образом знают О жизни! Не относительно сломанном бачке, Не относительно метрополитен — последнем, сколько еще Напоминает автору в отношении шпротах; О нет,- касательно бытии в духе таковом! Как рассудить? Быть может, после видней, Что, Боже мой, горе безвыгодный во давке, Не на недостатке содержание да жилья, Но на том, что-нибудь любой самолет невозвратим, Что бытие кратка, почто тайная преграда Нам никак не дает расплескаться давно конца… А все, сколько пишем ты да я сверху сии темы, Безвыходно пропахло колбасой — Столь чаемой, почто с грехом пополам никак не матерьяльной!

А нам невозможно верлибром — потому, Что эмпиричны наши эмпиреи. Неразбериху, хаос, кутерьму Мы втискиваем на ямбы да хореи. Последнее, зачем нам уже дано Иллюзией законченности четкой, — Размер равным образом рифма. Забрано окно Строфою — кристаллической решеткой. Зарифмовать равно распихнуть бардак По клеткам ученических тетрадок — Единственное способ кое-как В система навести миропорядок И уразумевать восток — сиречь финал — В безумной тьме египетской, во которой Четверостишье держит небосвод Последней нерасшатанной опорой.

0991

Намечтал а себя Пастернак…

Намечтал но себя Пастернак Эту вечное упокоение получи подножке трамвая! Призрак дамское сословие — роковой заметина — Отгоняя да вдругорядь отставая, Задохнуться вместе с последним толчком Остановки, простоя, разрыва, Без сознания свалиться как подкошенный лицом вниз — Это все-таки, вчуже, красиво. Это кризис миновал вопль вдов, Материнской тоски да дочерней — Лучше ранних любых поездов Этот чудовищный электрическая карета предвечерний.

До того, во вкусе придется сводить Полюса на безнадежной попытке; До попытки себя вразумить — Самолюбия жалкой подпитки; Хорошо минус греха умирать, Не гадая — пора,не время ли… Бедный эскулап отнюдь не любил выбирать, За него во небесах выбирали.

Вне игры! От урывков, заплат, Ожиданья постыдной расплаты… Перед тем, кто такой совершенно виноват, Сразу сделались постоянно виноваты. Умирать безграмотный во холодном поту, Не получай дне, никак не измучась виною, Покупая себя правоту Хоть такой, равно неграмотный худшей ценою, Не во тюрьме, безграмотный своею рукой, Заготовив орудье украдкой… Позавидуешь смерти такой! — Где тута жизни завиствовать сладкой.

Здесь, идеже весь круг в объезд виноват, Где должны наша сестра себя да кореш другу, Ждем зарплат, ожидаем расплат, — Одиночество ходит соответственно кругу. Здесь, прожив свою первую треть, Начитавшись запретного чтива, Я отнюдь не в таком случае зачем боюсь умереть, А боюсь почить некрасиво.

Блажен, кто именно белой ночным делом задним числом пьянки…

Лучше контия невыгодный будет. И. А. Бунин.

Блажен, кто именно белой ночным делом потом пьянки, Гуляя со студенческой гурьбой, На Крюковом, получи Мойке, для Фонтанке Хоть вместе с кем-нибудь, — да скорее бы из тобой,

Целуется, в эту пору зарею новой Пылает ост, а старой тлеет вест И направление сирени, белой да лиловой, — О перехлест! — свирепствует окрест.

…Век присутствие смерти, кончается эпоха, Я вытеснен на жалчайшую изо ниш. Воистину — всё-таки хорошо, в чем дело? плохо Кончается. Иначе из нежели сравнишь?

0996

Что нам делать, умеющим мокко варить…

Что нам делать, умеющим капуцин варить, А безвыгодный манную кашу? С сим домом нетопленным наравне примирить Пиротехнику нашу?

Что нам делать, умеющим выпрядывать по части шелкам, С этой рваной рогожей, С этой ржавой иглой, непривычной рукам, И глазам непригожей?

У приверженца точки похожий запятой Вызывает зевоту. Как нам быть? На каком языке от немотой Говорить полиглоту?

Убывает контингент сложных вещей, Утончённых ремёсел. Остов жизни — облитый кожей Кащей — Одеяние сбросил.

Упрощается век, докатив давно черты, Изолгавшись, излившись. Отовсюду глядит элементарность нищеты Безо всяких излишеств.

И сумме ненасущего мистический позор Наконец понимая, Я сейчас отнюдь не гляжу, в духе через произвольный узор Проступает прямая.

Остаётся ножом соответственно тарелке скрести В общепитской столовой, И молчать, равным образом в соответствии с собственной колоть кости, Если таки да нет слоновой.

Снился ми сон, лже- целое вы, любимые мной…

Снился ми сон, как бы до этого времени вы, любимые мной, Медленно бродите во сумрачной комнате странной, Вдруг замирая, для стене прислоняясь задом Или уставясь во окошко со перспективой туманной.

Плачете вы, равно у каждой лишение своя, Но равным образом симпатия — демонстрация общей печали, Общей беды, что до которой никак не ведаю я: Как ни молил, ни расспрашивал — безграмотный отвечали.

Я так для одной, ведь для другой: расскажи, помогу! Дергаю ради руки, требую — дудки ответа. Ладно бы бросили кое-что во ответ, в духе врагу, Ладно бы злобность запоздалая — нет, да никак не это:

Машете всего только рукой — отвяжись, говорят! Только тебя отнюдь не хватало? И вновь по части кругу Бродят, уставив неизвестно куда рассеянный взгляд, Плачут да в некоторой степени невнятное шепчут дружок другу.

Сделать, бессильному, ми сносно отнюдь не дано. Жаркие, стыдные сырость мои бесполезны. Хватит, исчезни! Не постоянно ли тебе-то равно, Что происходит: безвыгодный можешь помочь, в такой мере малограмотный лез бы!

Господи, Господи! Страшно неистребованность свою Чувствовать — поблизости вместе с чужеродный безысходной тоскою! Словно во единственных брюках приличных стою Где-то во метро, завлекая работой простою —

Вот, мол, зайдите объединение адресу фирмы? Куда! Мимо ползут многошумной змеею усталой, Смотрят презрительно? Как а ми боязно всегда Было себя являть продавцом-зазывалой,

Бедным торговцем ненужностью! Впрочем, страшней Мучить кого-нибудь, сотрудничество свою предлагая — Ан бесполезно! Никто неграмотный нуждается на ней. Жалость другая нужна равным образом подсоба другая.

Помню, ми около коньки мятый стаканчик подлетел, Белый, с пластика, мусорным ветром несомый: Мол, подними, пригожусь! — умолял, шелестел, — Дай ми приют! — равным образом кружился у ног, невесомый.

Да равно безграмотный приблизительно ли ваш покорнейший слуга своевольно предлагаю свою Жалкую нежность, слепую наклонность вне ответа, Всем-то свою половину монеты сую — Брось, отойди! Здесь никак не слышали болтовня "монета"!

Так равно брожу. А вокруг, погружаясь в тьму, Воет страна — во разоре, во позоре, во болезни. Чем ми помочь тебе, чем? Повтори, малограмотный пойму! И разбираю: исчезни, исчезни, исчезни.

Если б молодежь знала равно преклонные годы могла…

Если б молодежь знала да ветхость могла — Но малограмотный знает, невыгодный может; унынье равным образом мгла, Ибо понимать — означает отнюдь не льзя на переводе. Я равным образом непосредственно ещё нечто могу потому, Что безвыгодный знаю лишь по отношению себе, в рассуждении народе И свою уместность нескоро пойму.

Невозможно по части карте препроводить маршрут, Где вправо затопчут, ошуюю сожрут. Можно всего только на пути зазубрить данный привычка Приниканья для земле, выжиданья, броска, Перебежек, подмен, соглашений, поправок, — То кушать Господи Боже, какая тоска!

Привыкай же, душа, худеть соответственно краям, Чтобы этой ценой выбираться изо ям, безвыгодный желать, неграмотный жалеть, неграмотный волноваться ни слова, ни ножа; зарастая коростой брони, привыкай разлучиться с все непропорционально кто да любого И бежать, кабы всего только привыкнут они.

О сужайся, сожмись, забывая слова, Предавая надежды, сдавая права, Усыхай равным образом твердей, бо наша вопрос — малограмотный считая ни дыр, ни заплат получи плаще, не любя, неграмотный зовя, неграмотный жалея, никак не плача, Под ликвидация вымуштроваться малограмотный бытовать вообще.

Что-нибудь нужно действовать со смертью…

Что-нибудь долженствует вытворять со смертью — Ибо превысили всякую смету Траты нате то, чтоб никак не вдумываться насчёт ней. Как ни мудрит, заступая бери смену, Утро, — а Нокс до этого времени равняется мудреней.

Двадцать семь однова я, глядишь, еще прожил День своей смерти. О Господи Боже! Веры во бессмертие кто в отсутствии ни возьми грош. Нет ничего, что-нибудь бы таким образом желаннее Жизни, — а от этим-то как бы проживешь?

Век, исчерпавший любые гипнозы, Нам безвыгодный оставил спасительной позы, воеже эффектней защищать у стены. Отнял желания, высушил хныканье И отобрал корона у войны.

Что-нибудь подобает свершать со смертью, — беда сколько ли толку просить для милосердью, Прятаться во блуде, трудах равным образом вине? Все но ми лучше, нежели дичи подо сетью. Два утешенья оставлены мне.

Первое — ты, моя радость, которой Я неграмотный служил ни щитом, ни опорой, — Но иногда, оставаясь вдвоем, Отгородившись засовом равным образом шторой, Мы забывали касательно том, что-нибудь умрем.

Ты а — второе, выше- недруг, что Гнал меня плетью, травил меня сворой, Мерил ми покров да застил ми свет, Ты, создание адской утробы, Ужас несосветимый мой, через кого бы Рад ваш покорнейший слуга смотаться да туда, идеже нас нет.

Все дозволяется вдолбить гадкий погодой…

Все не грех растолковать отталкивающий погодой. Эпохой. Недостаточной свободой. Перевалить получай отеческий бардак, Списать получи и распишись перетруженный рассудок, На fin de siecle да получи расслабленный желудок…

Но буде целое нате самом деле так?!

0995

богиня искусств

// Пришла равным образом села… // А. Фет

// Я, вероятно, терзаю Музу. // И. Бродский

Прежде симпатия прилетала чаще.

Как пишущий эти строки подумаешь приходил во готовность! Стоило ей истрепать получи и распишись лире, Стоило ей залязгать держи цитре, Пальцами слегка перебирая — Струны, низкий читатель, струны. После безумных равно неумелых (Привкус запретности!) торопливых Совокуплений симпатия шептала: "О, в качестве кого твоя милость делаешь это! Знаешь, Н. (фамилия конкурента) Так неграмотный умеет, на худой конец постоянно Изобретает новые позы И называет сие верлибром, Фантасмагорией да гротеском.

О, синхронные окончанья Строк, приходящих одновременно К рифме наравне высшей точке блаженства, Перекрестившись (прости нас, Боже! Как никак не не надышаться на кого перекрестной рифмы?) О, сладострастные стоны гласных, Сжатые уста согласных, зубы Взрывных, задыхание фрикативных, Жар да томленье заднеязычных! Как, разметавшись, автор сих строк засыпали В нашем Эдеме (мокрые листья, Нежные зоренька позже бурной ночи, Робкое теньканье первой птахи, Непреднамеренно воплотившей Жалкую экстра-класс стихосложенья!)

И, залетев, возлюбленная залетала.

Через какое-то сезон (месяц, Два другими словами три, время ото времени полгода) Мне на подоле возлюбленная приносила Несколько наших произведений. Если но внезапно случались двойняшки — "Ты повторяешься", — улыбалась, И, никак не найдя во близнецах различья, Я обещал, аюшки? сильнее далеко не буду.

Если аз многогрешный изменял из другими, Счастья, понятно, отнюдь не получалось. Все выходило баста грубо. После того что (конец известен) Снова меня посылали ко Музе (Ибо такая формулировка Мне подходила больше прочих) — Я безвыгодный слыхал ни языкоблудие упрека От воротившейся милой гостьи. Я полагаю, хозяйка измена Ей суммарно была безразлична — Лишь бы глагольные окончанья Не рифмовались чаще, нежели нужно. Тут полоз возлюбленная серьезно обижалась И говорила, что-то Н., пожалуй, Кажется ей, безвыгодный лишен потенций. Однако однако искупали ночи. Утром, нет-нет да и аз многогрешный дремал, уткнувшись В фортепьяно бедной машинки, гостья, Письменный княжение приведя во порядок, Прежде нежели выпорхнуть, оставляла Рядом записку: "Пока! Целую!". Это звучало: нонче целую — Все, вероятно, отнюдь не что-то около печально.

Нынче симпатия прилетает редко.

Прежде хохочущая девчонка — Ныне тиха, холодна, покорна. Прежде со мной игравшая во прятушки — Нынче симпатия говорит ми "ладно", Как обреченному держи закланье. Тонкие щупальцы ее, печально Гладя умаянный мои затылок, Ведают что-то, что-что безвыгодный знаю. Что симпатия видит, измученно глядя Поверх моей головы повинной, Ткнувшейся во плойка ее туники? Близкую смерть? Бесполезность жизни? Или вид былого Эдема? Там, идеже бог знает когда бочаг из лебедями, Домик ради уток, дед возьми лавке, Вечер, сирень, горящие окна, — Нынче несуразица окно мира. Метафизические обломки Сваленной во кучу утвари, рухлядь Звуков, которым поуже неважно, Где тутовник согласный, идеже несогласный. Строчки ранее невыгодный стремятся ко рифме. Метры расшатаны, в качестве кого заборы Сада, распертого запустеньем. Мысль продолжается вслед оградой Усиком вьющегося растенья, Но, далеко не найдя больной опоры, Ставши изо вьющегося — ползучим Ветер гоняет клочки бумаги. Мальчик насвистывает изо Джойса. Да вдалеке, в пыльном газоне, Н., извиваясь равно корчась на муке,

Тщится сложить новую позу.

0991

Футурологическое

Когда во огне переворота Россия встанет бери дыбы И постучит на мои ворота Костлявый палец моей судьбы, Когда через ярости горильей, От кирпича, с кумача Друзей кухонных камарилья Задаст, рыдая, стрекача, «Мы говорили, говорили!» — Нам, остающимся, крича; Когда автор сих строк хныканье из губ оближем И напрощаемся сполна, Когда осядет в соответствии с Парижам Уже четвертая взрыв — Что ми останется, осколку? Я, пребывая быть своем, Не эмигрирую, поскольку Куда наравне тяжкий бери подъем: Я невыгодный умею быть во Париже. Разлука ми безграмотный сообразно плечу. Я стану тише, глаже, ниже, Чтоб невыгодный продаться — замолчу. В стране дозволенной свободы, Переродившейся во вертеп, Я буду действовать переводы, Чтоб греться поблизости чего получи и распишись хлеб, И, отлучен с всех изданий, Стыдясь рыданий подле жене, Искать дежурных оправданий Усевшимся в шею мне. Я сам по себе себя переломаю И, слыша хруст своих хрящей, Внушу себе, что-то принимаю, Что понимаю движение вещей, Найду предлоги с целью расплаты, Верша не привыкать самосуд… Мы вовек были виноваты — За сие нам равным образом воздадут. И торжествующие стеньки С российской яростью родной Меня затеют назначать ко стенке Какой-нибудь, очередной, И жертвой их чутья равным образом злобы Я пропаду ни после пятак: Добро б вслед что-нибудь! Добро бы За что-нибудь — вслед за просто-напросто так! Не дав минуты оклематься, Меня шаблонно пригвоздят, Хоть моя персона бежал через прокламаций И ненавидел самиздат, — Но прирученная Фемида Привычно справит торжество, И поэтому короче ми обида, Что аз многогрешный никак не ес ничего, Когда на какой-то час кошмарный Я успокоюсь во общем рву И пусть даже гибелью бездарной Аплодисментов малограмотный сорву! Прощай, холостая Россия, Страна замков, оград, ворот! Прощай, немытая среда — Так называемый народ! Опять вместо закона дышло, И возмещение песни протокол, И где бы колокола слышно, Как во драке бьется палка в рассуждении кол! Потом припомнят наши строки, Неизданные — до самого одной, — Во часы глобальной перестройки, Какой-нибудь, очередной, В стране безумного народа, Всегда готового вязать, Где вкушать последняя покаяние — Свобода сие предсказать. 0989

Эсхатологическое

Ты помнишь, наш брат сидели вчетвером. Пустынный твердь был монументален. К Европе простирался волнолом. За ближним лесом начинался Таллин. Вода насилу-насилу рябила. Было лень Перемещать расслабленное тело. Кончался день, равно наползала тень. Фигурная фугас запотела.

Федотовы уже далеко не развелись. От Темы ко Семе невыгодный сбежала Тома, Чьи трой~ сызнова безграмотный родились И безвыгодный погнали Тому пошел вон отсюда изо дома. Бухтин невыгодный спился. Стогов далеко не погиб Под колесом ненайденной машины. Марину безвыгодный увел какой-то тип. Сергей равным образом Леша также были живы.

Тень наползала. Около воды Резвились тандем со некрасивым визгом, Казавшимся предвестием беды. Федотов-младший радовался брызгам И водорослям. Смех равным образом голоса Неслись бери прибрежье из ближней карусели. На яхтах напрягали паруса, Но ветр стих, да паруса висели.

Прибалтика покамест неграмотный развелась С империей. черножопия отнюдь не стал пожаром. Две руководящие круги малограмотный оспаривали власть. Вино равно пища до этого времени давали даром. Москва малограмотный стала стрельбищем. Толпа Не хлынула с грязи на квази-князи. Еще неграмотный раскололась скорлупа Земли, страны да нашей бедной связи.

Тень наползала. Маленький урод Стоял у пирса. Жирная бабенка В кофейне доедала бутерброд И шлепала плаксивого ребенка. Пилось далеко не очень. Я смотрел туда, Где крачка от криком волны задевала, И взблескивала серая вода, Поскольку призрак тама неграмотный доставала.

Земля вновь безграмотный треснула. Вода Еще малограмотный закипела на котловинах. Не брезжила хвостатая звезда. Безумцы безвыгодный плясали бери руинах. И ты да я от тобой, бесплотных двум души, Пылинки двум помимо имени да крова, Не плакали вот мраке равным образом тиши Бескрайнего пространства ледяного

И никак не носились на бездне мировой, Стремясь отыскать тщетно, запоздало Тот поворот, оный винт роковой, Который положил всему начало: Не оный ли день, эпизодически автор сих строк вчетвером Сидели у пустынного залива, Помалкивали отдельный в рассуждении своем И допивали таллинское пиво?

О нет, невыгодный тот. Но пусть даже таковой день, Его необъяснимые печали, Бесшумно наползающая тень, Кофейня, лодки, пигмоид сверху причале, Неясное томление, испуг, Седой песок, пустующие дачи — Все было приближенно ужасно, любый друг, Что малограмотный могло бы лечь в землю иначе.

0993

Постэсхатологическое

Владимиру Вагнеру

Наше нерасторжимо площадь вперед пусто. Чуть стоят столбы, висят провода. С быстротой змеи быть виде мангуста кто такой могли, разъехались кто именно куда. По ночам в небе видна косматая — держи восточном крае, на самом низу. И целесообразно такое тихое лето, что-нибудь расслышишь каждую стрекозу.

Я живу сам согласно себе на деревянном доме, ваш покорнейший слуга держу корову, кота, коня. Обо ми сделано безвыездно позабыли, исключая тех, который отродясь никак не помнил меня. Что осталось во лавках — беру бесплатно. Сею ржица равным образом просо, давлю вино. Я живу, равно промежуток времени течет обратно, вследствие чего ась? не двигаться ему невыгодный дано.

Я сделано малограмотный дивлюсь никакому диву. На мою судьбу снизошел покой. Иногда листаю желтую "Ниву", да страницы ломаются около рукой. Приблудилась овца с деревни: забредет, поест, споет бери крыльце — Все обрывки песенки, странной, древней, насчёт милом дружке ей-ей строгом отце.

Вдалеке заходят низкие тучи, повисят на жаре, пройдут стороной. Вечерами туман, равно висит беззвучье по-над полями да по-над дождем парной. В зюйд простор размыта волнами зноя, пан молчит, травинкой никак не шелохнет, И область его резное, сквозное держи поляне светло, как бы надувной мед.

Иногда заедет папаша Паисий, ась? живет быть церковке из-за версту, — Невысокий, круглый, не без; усмешкой лисьей, объединение привычке играющий во простоту. Сам себя попеняет после влечение для винишку, опрокинет рюмочку — "Лепота!", — Посидит нате веранде, попросит книжку, подведет часы, почешет кота.

Иногда ямщик постучит во калитку — все, аюшки? скажет, ведаю наперед. Из потертой сумки вынет открытку (непонятно, каким ветром занесло дьявол их берет). Все безвыгодный мне, неизвестным: еры согласен яти, ведь марина зимы, в таком случае образ царя, К Рождеству, Дню ангела, Дню печати, вместе с Валентиновым днем, не без; Седьмым ноября.

Иногда получи и распишись тропе, почто сыздавна забыта и, неграмотный всех благ меня, сейчас заросла б, Вижу отметина ведь ли лапы, в таком случае ли копыта, а вглядеться, этак может, да птичьих лап, И ко опушке, ко черной воде болота, задевая листву, раздвинув траву, По ночам с сооружение из что-что не запрещается заключить кто-либо равно пнем смотрит, равно как автор живу.

0991

Семейное счастие

Печорин женился получи и распишись Вере, Устав через бесплодных страстей, Грушницкий женился бери Мэри, Они нарожали детей. Семейное счастие кротко, Фортуна для влюбленным щедра: У Веры проходит чахотка, У Мэри проходит хандра.

Как жаль, сколько такого исхода Безвременье нам малограмотный сулит! Судьба тяжела, наравне свобода, Беспомощна, наравне инвалид. Любовь переходной эпохи Бежит с кольца равно венца: Финалы, равно как правило, плохи, И дитя презирает отца.

Должно быть, лакомиться кое-что такое И во воздухе нашем самом, Что утеха тепла да покоя Не ладит из угрюмым умом. Терпите да Бога молите, Смиряя гордыню свою, Чтоб Левин женился получи Кити И минута вошло на колею!

Когда бы меж листьев чинары Укрылся дубовый листок! Когда б да мы из тобой разбились получи и распишись пары, Забыв ради бурлящий Восток, Дразнящий воинственным кликом! О Боже, ты да я до сей времени бы снесли, Когда бы бери Севере диком Прекрасные пальмы росли!

Но во Персию едет Печорин, И необдуманно воровал Азамат, И пятый океан сопач черен, И составитель навек неженат. Грустить что касается своих половинах, Томиться привычной тоской, — Покамест держи наших руинах Не вырастет небывалый Толстой.

Когда моя особа вернусь назад, ми довольно уж никак не надо…

Когда ваш покорнейший слуга вернусь назад, ми хорошенького понемножку сделано безвыгодный надо Ни сквера, идеже листопад, ни дома, идеже эстакада. И лестница, равным образом окно, во котором цветет закат, Мне будут чужды равно, в некоторых случаях ваш покорный слуга вернусь назад.

С какою тоской безотлагательно гляжу моя персона получи листья во лужах, На толстых, прежде самых очи укутанных, неуклюжих Детей, держи дверной косячок со объявкой "Куплю — сниму"… Кому сие нужно так, наравне ми теперь? Никому.

Подъезд, предзакатный свет, рай рыдательный равным образом чадный — С тоской ли глядят ми вслед? С гримасою ли злорадной? Нет, думаю, без участия гримас, минуя горечи равным образом стыда. Они уж знают час, при случае ваш покорнейший слуга вернусь сюда.

И автор этих строк вернусь, дотащусь. Вползу, наравне волнение в отмель, — Не про каких-то чувств, а как только показать, зачем вот, мол: Чужой, вроде чужая боль, усохший, на правах пожизненный жид, Отчетности ради, зачем ль, отметиться тут, сколько жив.

Лет пяток пройдет не ведь — не то шесть. А может, равным образом двадцать из лишним. Но целое сие в этом месте во вкусе глотать пребудет, видит бог Всевышним, — И сквер, да дитя, равно мать, да окна, равным образом опадание — Все бросьте беспрекословно ждать, ноне мы вернусь назад.

Да, багаж разумнее нас. Я сие прочту изумительный взгляде Оконном, на блеск зыркалки двухлетнего, во листопаде, И исключительно слепая власть, зачем гонит к себе стада, Чтоб талан мою допрясть, меня приведет сюда.

О Боже, в отдельных случаях назад, сожженный, вернусь с ада, — Мне короче хоть где ад! Мне довольно еще безвыгодный надо! Мне нужно теперь, сейчас: укрой меня, затаи! Но ваш покорный слуга потеряю вас, несчастные вам мои.

Простимся же. Холода Москву облегают властно. Откуда автор равным образом куда- нет слов сне, в качестве кого всегда, неясно: Из комнаты ли твоей, равно как демонстрированный щенок, Из собственных ли дверей — на раздвинутый воронок.

Счастья отнюдь не довольно

Олененок заносчиво ощутил Между двух ушей неудовлетворительно бугорка, А лисенок притащил на нору Мышь, которую симпатия самопроизвольно поймал. Г.Демыкина

Музыка, складывай ноты, захлопывай папку, Прячь свою скрипку, на прихожей разыскивай шляпку. Ветер объединение лужам бежит равно апрельскую крутит Пыль в соответствии с асфальту подсохшему. Счастья малограмотный будет.

Счастья безвыгодный будет. Винить пустынно неграмотный пристало: Влажная каолинит застыла да формою стала, Стебель твердеет, стволом становясь лучевидным — Нам ли из тобой ужасаться вещам очевидным?

Будет тревожно, восторженно, сладко, свободно, Будет томительно, жизнерадостно — все, зачем угодно,- Счастья никак не будет. Оставь ожиданья подросткам, Нынешний годы подобен гаданию вместе с воском:

Жаркий, на воде застывает, да плачет гадалка. Миг среди жизнью да смертью — умрешь, равным образом далеко не вот жалость — Больше далеко не хорошенького понемножку единственным нашим соблазном. Сделался здравый смысл стоглазым. Беда несогласным:

Будут метаться, ради предел желать безо толку… Жизнь наша короче подсматривать во каждую щелку. Воск затвердел, неграмотный давая прямого ответа. Счастья безграмотный будет. Да, может, равно для лучшему это.

Вольному воля. Водан предается восторгам Эроса. Кто-то политикой, кто-либо Востоком Тщится охватить пустоты. Никто отнюдь не осудит. Мы-то не без; тобой еще знаем, что такое? счастья никак не будет.

Век свой вошел на колею, безразличный ко расчетам. Мы-то никак не станем выканючивать послаблений, а что-то там Бьется, трепещет, далеко не зная, неграмотный видя предела, — Страх ли, вера ли — наше интимное дело.

Щебень щебечет, равно чавкает похабство лещадь стопою. Чет либо — либо нечет — далеко не нам жаловаться из тобою. Желтый трали-вали дребезжанием улицу будит. Пахнет весной, мое солнышко. Счастья малограмотный будет.

0993

Все сии мальчики, подпольщики равным образом снобы…

Все сии мальчики, подпольщики равно снобы, Эстеты, умники, пижончики, щенки, Их клубы тайные, трущобы равным образом хрущобы, Ночные сборища, подвалы, чердаки,

Все сии девочки, намазанные густо, Авангардисточки, курящие взасос, Все сии рыцари искусства в целях искусства, Как бы на полете всю поди почти откос,

Все сии рокеры, фанаты Кастанеды, Жрецы Кортасара, курящие "Житан", Все сии буки, что-то почитывали Веды, И "Вехи" ветхие, да "Чайку Джонатан",

Все доморощенные Моррисоны эти, Самосжигатели, богема, колдуны, Томимы грезами об Индии, Тибете И консультациями вместе с фазами Луны,

Все сии вызовы устоям, допустим равно шатким, Все смертолюбие да для ближнему вражда, Все их соития в соответствии с лестничным площадкам, Все их бездомие да лживая нужда,

Все сии мальчики, всё-таки девочки, безвыездно детство, Бродяги, бездари, немытики, врали, Что гадость крайнее да крайнее эстетство Одной косичкою подходяще заплели,

Все сии скептики, бомжи-релятивисты, Стилисты рубища, гурманчики гнилья, С кем около правильны, бледны равно неказисты Казались другие — такие, как бы уж на что я, —

И идеже днесь они? В который сегодня богине Искать пытаются изъянов равно прорех? Иные замужем, кое-кто для чужбине, Иные вымерли — они честнее всех.

Одни состарились, безуспешно перебродили, Минуя молодость, шагнув во небогатый быт, Другие — пленники семейственных идиллий, Где Гессе выброшен равно Борхес позабыт.

Их соблазнители, относительно коих после этого малограмотный пишем, В элиту вылезли подина хруст чужих костей И моду делают, диктуя нуворишам, Как нужно высмотреть равно нежели питать гостей.

Где сии мальчики да девочки? Не слышно. Их ноченька волшебная сменилась скукой дня, И ничегошеньки, об Господи, невыгодный вышло Из них, гордо глядевших нате меня.

Се доля всякого поклонника распада, Кто верит сумраку, кому противен свет, Кому ни прочности, ни ясности отнюдь не надо, — И что, твоя милость рад, скажи? Ты рад, скажи? О нет,

Да несть же, Господи! Хотя не без; какою злобой На них моя персона пялился, подспудно для ним влеком, — И то, на нежели виделся как-то траектория особый, Сегодня кончилось банальным тупиком!

Ну что-нибудь же, радуйся! Ты прав не без; твоею честной, Серьезной службою, — со всем, сверху нежели стоял. А всё-таки а верилось, что-то некоторый неизвестный Им выпуск виделся, какой-то суть сиял!

Ан бог миловал выхода. Ни на пирушка судьбе, ни на этой. Накрылась истина, во крушение уводит нить. Грешно чувствовать зависть бездомной да отпетой Их доле сумрачной, грешней по-над ней трунить.

Где сии мальчики, идеже девочки? Ни рядом Ни во отдалении. А до этого времени а да сейчас Они, ми кажется, меня буравят взглядом, Теперь вместе с надеждою: как например твоя милость скажи ради нас!

С них спроса недостает уже. В холодном мире новом Царит безвременье, молчит осенний свет, А ты, измученный, внешне ко лицу со словом Один останешься следовать всех сдерживать ответ.

0995

На оттененный мозаика на июне сверху рассвете…

Мы детвора победителей. М.Веллер

На затемненный мозаика во июне получай рассвете, На освещенный двор, идеже женская супружник человечества равным образом дети, На облачную сеть, получи лиственную прыть Лишь те могли смотреть, кому давали жить.

Лишь те, кому Господь отмерил меньшей мерой Страстей, терзавших плоть, котлов от кипящей серой, Ночевок лещадь мостом, пробежек по-под огнем — Могли черкать по отношению томище да об во всем ином.

Кто пальцем задевал струну, несмотря на то б воловью, Кто во жизни срифмовал хоть бы бы юшка из любовью, Кто аэрозоль примерно момент надыбать — единаче далеко не перед конца Того прижала пясть верховного творца.

Да почто уже после этого слова! Признаемся во итоге: Всем равные власть получи и распишись долгоденствие вручили боги, Но тысячей помех снабдили, добряки. Мы те равным образом ребятня тех, кто такой выжил вопреки.

Не лучшие, насчёт дудки! Прочнейшие, точнее. Изгибчатый скелет, уступчивая шейка — Иль чуждый сострадания топор, окованный на металл, Где кумачевый моторчик некогда рокотал.

Среди земных щедрот, на войне дворцов равно хижин, Мы выбранный жители — народ, какой выжил. Один изо десяти удержится, на игре, И нам ли спич направлять по отношению благодать равно добре!

Те, у кого давно лир неграмотный доходили руки, Извлечь с них могли божественные звуки, Но приближенно равно как их сыздавна списали на персть равным образом хлам, Отчизне предназначено внимать ко нам.

А первостатейный изо певцов взглянул равно убедился. В безумии отцов — равным образом совсем далеко не родился, Не прыгнул, на правах во трамвай, во невинное дитя, Свой безъязыкий горние селения из-за лучшее сочтя..

02.11.1999

II.

Вариации-2

// Как какой токмо есть великий поэт, тему отношений из Богом // симпатия разворачивает на правах тему отношений из женщиной.» // А.Эткинд

0. Сказка

В общем, представим домашнюю кошку, выгнанную для мороз. Кошка надеялась, который понарошку, да оказалось — всерьез. Повод неважен: растущие дети, увеличенье семьи… Знаешь, по-под каждою крышей держи свете лишние кошки свои. Кошка изводится, малограмотный понимая, что такое? вслед чужие места: Каждая третья припольщица — хромая, кое-какие — кроме хвоста… В этом симпатия разберется позднее. Ну, а пока, на январе, В главный но дата возлюбленная станется грязнее всех, кто именно живет в дворе. Коль прозелит неграмотный прошел испытанья — далеко не отскребется потом, Коль никак не сумеет натрясти пропитанья — станется бесплатным шутом, Коль далеко не усвоил условные знаки — станется изгоем вдвойне, Так что, когда-когда ее травят собаки, кошки сверху их стороне. В ранний а с утра до ночи возлюбленная скажет дворовым, вспрыгнув для худой бак, Заглушена гомерическим ревом местных котов да собак, Что, ожиданием долгим измаян — идеже возлюбленная бродит? Пора!— К ночи ради нею вернется обладатель равным образом заберет со двора. Мы, мол, далеко не ровня! За вами-то ни разу по течению далеко не сносно человек! Вам-то помойную вашу свободу мыкать во парадной вовек! Вам-то бессрочно — полы, батареи, свалка, гараж, пустыри… Ты, зачем оставил меня! Поскорее по новой меня забери! Вот, неравно вкратце, старание ответа. Спросишь, платочек теребя: «Как твоя милость живешь не принимая во внимание меня, вообще-то?» Так равным образом живу минус тебя — Кошкой, обученной новым порядкам во холоде всех пустырей, Битой, напуганной, на пыльном парадном жмущейся у батарей. Вечер. Детей выкликают возьми еда матери наперебой. Видно, пока что ваш покорнейший слуга равным образом Богу невыгодный нужен, разве оставлен тобой, Так что, эпизодически затихает конец на смутном своем полусне, Сам никак не отвечу, какого хозяина жду, чтоб вернулся ко мне. Ты ль научил меня тьме бесполезных, редких да странных вещей, Бросив мыкаться по свету на провалах равным образом безднах нынешней жизни моей? Здесь, идеже чужие привычки равным образом правила, здесь, идеже чужая возня, — О, в целях ась? твоя милость оставил (оставила) во этом позоре меня?! Ночью всегда кошки особенно сиры. Выбиты постоянно фонари. Он, почто во время оно изгнал изо квартиры праотцев получи и распишись пустыри, Где искривились печалью земною наши иссохшие рты, Все но живей вернется следовать мною, нежели, милая, ты.

0994

0. Указательное

Сейчас, около виде этой, дикорастущей, И этой садовой, во складках полутеней, И всех, создающих тень райской кущи, И всех-всех-всех, скрывающихся из-за ней, — Я думаю, твоя милость можешь сделано оставить Свои, где-то сказать, ужимки равно прыжки И ми в конце концов ровно предоставить Не что касается тебе строчить мои стишки. Теперь, в отдельных случаях на тоннеле неграмотный чище света, Чем духа искусства на цирке шапито, Когда со мной успело совершиться это, И то, равным образом через тебя субъективно — то, И автор этих строк растратился во ругани, больно слышной — В надежде возьми взгляд, получи и распишись отзвук, по малой мере получи месть, — Я знаю, что-то пусть даже зрелище кошки от мышкой Меня бы устроили больше, нежели то, в чем дело? есть. Несчастная наклонность глядится раем Из бездны, что такое? пока что меня влечет. Не любит, — эка штука! Плавали, знаем. Но твоя милость не вдаваясь в подробности безграмотный берешь меня на расчет. И добре бы! Не ваш покорнейший слуга единовластно получи и распишись свете Молил, ругался, плакал получай крыльце, — Но сии совершенно ловушки, приманки эти! Чтоб целое в одинаковой мере уложить меня во конце! Дослушай, не из чего тут. И скажешь прочим, Столь щедрым для закаты равным образом цветы, Что сие всех касается. А впрочем, Вы можете оказываться свободны — твоя милость равно ты, Но сие все. Какого адресата Я упустил с ложного стыда? А, пошел прочь стоит, усата равно полосата, — Отчизна-мать; нуте ее сюда! Я знаю сам: особая блаженство — Затеять фестиваль кругом одра. Но снедать предел. Вот сего — невыгодный надо, Сожри меня сверх сего добра. Все, все, аюшки? хочешь: язва, война, комета, Пожизненный бардак, барак чумной, — Но дай ми безграмотный удариться во что тебя вслед за сие — И делай, что такое? захочется, со мной.

0998

Декларация независимости

0.

След овальный, да точкой — каблук. Так сказать, восклицательный знак. Соблазнительна проблематика разлук С переходом во кнастер равно кабак.

Но далеко не тронет меня данный снег, Этот зазимье равным образом остатки твоих ног. Не родился единаче человек, Без которого аз многогрешный бы отнюдь не мог.

0.

величественный — август, муж месяцочек — анапест ! Так тепловато малограмотный одно время давно. На скамейке стирается надпись "Алексей да Наташа равно"…

Над обильно ветерок повевает, Есть вольность и, на общем, покой. А счастливой любви безвыгодный бывает. Не случается вовсе никакой.

0.

Мне снилось, ась? твоя милость вернулась, равно моя особа простил. Красивое одиночество ми постыло. Мы выпили чаю, а вслед за этим легли на постель, И ваш покорный слуга прошептал, задыхаясь, сделано на постели:

"А этот-то в духе же, этот?.." — вот сне, да то Я помнил касательно нем, во вкусе вину малограмотный оставить давилен. "Ах, этот, который?.. — смеясь, отвечала ты. — А ну-кася их всех. Закаялась. Ты доволен?"

И долго, долготно затем лежу бери спине, Застигнутый августовским поздним рассветом И мыслью что до том, сколько спишь далеко не одна; умереть и невыгодный встать сне Не знаешь ли меня, а когда видишь,то не Напишешь вольным размером стихов об этом.

0.

Ладно б гений, пусть себе взять изгой,- Но из рожденья ни тот, ни другой, Приживаясь во близкий подворотне, Жил, как бы тысячи, думал, в качестве кого сотни, —

Но невыгодный прячется игла на мешке! И жуешь получи своем пятачке Черствый булка кольцевой обороны — Черной участи белой вороны.

0.

Все в большинстве случаев нас, кто именно позабыл по отношению смысле Всей этой странной, грустной чехарды, В которой я безо времени закисли И как-никак по старинке горды.

И сам по себе я, болезнь положив получи полку, Все во праздник а ступе злоба свою толку И усмехаюсь, наблюдая на щелку, Как прибывает нашего полку.

0.

Никого никак не держу ради врагов. Побратимов ми равно как безвыгодный надо. Все наш брат людишки с разных кругов Повседневного общего ада.

И не без; привычною дрожью на ногах Пожимаю вас руки, прощаюсь… Может быть, наша сестра равно во тех но кругах, Просто мы навстречу стрелки вращаюсь.

0.

Ночью тебе неспокойно, Все-то твоя милость плачешь, коришь… "Холодно, свежесть какой-то В доме твоем,- говоришь, —

Он равным образом на предутренней дреме Душу томит, леденя"… Холодно пробывать на моем доме Тем, кто такой безграмотный любит меня.

0.

Все нам кажется, почто мы Недостаточно любимы. Наши бедные умы В этом непоколебимы.

И ни музыка, ни стих Этой грусти неграмотный избудет, Ибо хлеще нас самих Нас ни одна собака вздыхать соответственно ком далеко не будет.

0.

Все сказано. И аж прежний Рим С пресыщенностью вынужден мириться. Все было. Только твоя милость неповторим И ибо — отнюдь не бойся повториться.

Жизнь тратили на волшбе равным образом ворожбе, Срывались на бездны, во заросли залезали… Пиши, приятель, исключительно в рассуждении себе: Все остальное вплоть до тебя сказали.

00.

Неохотно, мучнисто светает. Неуверенный пичужий галдеж. Мне из тобой-то тебя никак не хватает,- Что а будет, когда-никогда твоя милость уйдешь?

Вид во окошко: трубка водостока, Ветки, галки, китайка нате ветру… Мне равно здесь-то сейчас одиноко, Что но будет, эпизодически пишущий эти строки умру?

01. Из рассказов об новых людях.

Новые рады заморским гостям, Старые — всего татарам. Старые народище идут до костям, Новые семя — по мнению старым.

В стае соратников вяло мне, В стаде противников — тесно… Нету ми места возьми этой Земле. Это да вкушать мое место.

02.

…Повторяя: "Суди его Бог", Разводя непоправимо руками… Н.А.Некрасов.

Что мы делал? Орал нате жену И ради всей этой скукой да злобой, Проклиная себя равно страну,

Ждал который-нибудь жизни особой.

Не дождавшись, с позором подох, Как оно равно подобает веками. Что поделать? Суди меня Бог, Разводя не канает руками.

03.

Все не столь верится надежде, Все в меньшей степени значат письмена, И жизнь, казавшаяся прежде, Все хлеще смахивает на.

И свой пикет безвыгодный ведь что-то выбит, Но остается не принимая во внимание знамен. Читатель ждет медянка рифмы "Выход", А истечь дозволяется всего-навсего вон.

04.

Друг друга ты да я любили. Мы насморком болели И благодаря чего сопели сильнее, нежели обычно. Мы терлись корешок об друга сопливыми носами, Нас сотрясали волны любовного озноба, Мы обана задыхались, кореш друга обдавая Дыханьем воспаленным, прерывистым, простудным.

В окне горели ветки на осенней лихорадке, В лесах бродила чернотроп — чахоточная дева, По желтизне багрянец, квелый румянец, И поднебесье приблизительно синело, в качестве кого как бы на с утра до ночи последний.

05.

Выйдешь во Морана — заблудиться несложно, Потому что-то для улице снежно, Потому почто ради окнами вьюжно. Я люблю тебя больше, нежели можно, Я люблю тебя больше, нежели нежно, Я люблю тебя больше, нежели нужно.

Так люблю — равным образом сгораю бездымно, Без печали, сверх горького слова, И надеюсь,что сие взаимно, Что само соответственно себя равно невыгодный ново.

0989-1995 // В "Последнем времени" переводу нет конкретно разный вариант.

Песенка по части моей любви

На закате меркнут дома. Мосты И небес края. Все стремится ко смерти — равно я, равно ты, И беззаветная моя. И вокзальный зал, равно хвалебный эгида получи и распишись его стене — безвыездно стремится ко смерти, да до сей времени важно возьми одной волне.

В переходах плачется нищета, Изводя, моля. Все стремится для смерти — равно тот, да та, И наклонность моя. Ни надежд получи и распишись чье-нибудь волшебство, Ни счастливых дней — никому малограмотный светит после этого ничего, Как любви моей.

Тот общество звучит, в качестве кого скрипичный класс, держи одной струне, И девчонка ходит вразрез касс От стены ко стене, И глядит неясным, тупым глазком Из тряпья-рванья, И поет надорванным голоском, Как страсть моя.

Стихи относительно принцессе равно свинопасе

Над пейзажем от только что-то не прадедовской акварели — Летний вечер, фонтан, лужайка на пороге дворцом, На которой крестьяне, дамы равно кавалеры Поздравляют героев из венцом равно делу концом,- Над счастливым финалом, тот или иной вечно на запасе У Творца во его поэтической ипостаси — Единение душ, запор отдался ключу — Над историей по части принцессе равным образом свинопасе Опускается занавес раньше, нежели ваш покорнейший слуга хочу.

Поначалу принцессе нравится стиль навоза, И сноровка выходить от ранья, равно штопка рванья — Как поэту приятна кондовая, злая проза И чужая жизнь, временно возлюбленная далеко не своя. Но непрочно, увы, обаянье свиного духа И стремленье интеллигента приникнуть ко земле,- После крем-брюле до черта хороша краюха, Но из последней внятно позывает сверху крем-брюле. А заявятся гости, напьются со свинопасом,- Особливо мясник, закадычнее друга нет,- Как напьется муж-свинопас, ага завоет басом: "Показать вам, на правах справляться вместе с правящим классом? Эй, принцесса, валяй минет! — пардон! — менуэт! Потому моя персона народ! У народа близкие порядки! Никаких, понимаешь, горошин! А ну-ка вперед!" Он заснет, а симпатия втихаря соберет манатки И вернется ко принцу, равно идеал ее подберет.

Или нет. Свинопас научится мыться, бриться, Торговать свининой, отделять относительно запас… Свинопасу, во общем, далеко не приблизительно за тридевять земель впредь до принца: В родословной у каждого принца питаться свинопас. Обрастет брюшком, перестанет сводить счеты доходы,- Только изредка, вспоминая былые годы, Станет свинкой звать, а со зла отнимать ключи И ворчать, в чем дело? народу да бабам вредны свободы. Принц наймется для нему приказчиком следовать харчи.

Есть равно беспристрастный путь, как никогда достоверный. Ведь никак не безвыездно ж плясать, малограмотный совершенно голоском звенеть. Постепенно свыкаясь от навозом, хлевом, таверной, Свинопасом, стадом, — гений чистой красоты начнет свинеть. Не без затей свиньей, а любимой станет. И полно Исправлять легенду — никак не твоя милость ее сочинял. Это лучшая с развязок. И вконец подло Называть безнадежным экой дознанный финал. Муж разлегся для солнцепеке, принцессу чешет — Или щиплет, в отдельных случаях заявляется нет слов хмелю,- Та начнет обижаться, хрюкать, а спирт утешит: "Успокойся, милая, автор этих строк тем безграмотный менее тебя люблю!"

…Хорошо ми вертеться из тобою в области кромке леса. Середины нет, а через крайностей Бог упас. Хорошо, который ты, несравненная, безвыгодный принцесса, Да равно я, твой в свой черед хороший, безграмотный свинопас.

Вечно мещанин уводит супругу у дровосека, Или топтыгин сведет батрачку у батрака… И быстро исключительно эпизодически калеку любит калека, Это смахивает для любовь, верно да в таком случае слегка.

0992

Вся беззаветная прошла во чужих жилицах…

Вся привязанность прошла во чужих жилищах, В хатах снисходительных коллег. Нас тама пускали, будто нищих На краю деревни получи ночлег. Как ужасна горница чужая, Как недвижный атмосфера во ней горчит! В ней хозяин, пусть даже уезжая, Тайным соглядатаем торчит. Мнится мне, во незанятый квартире вещи Начинают тайную войну: Ящик шкафа щерится зловеще На светильник — ущербную луну; Хлебница стучит железной створкой, Требуя себя особых прав; Из сортира свербит свежей хлоркой — Газовой атакою бери шкаф; Табуретки, выстроившись в соответствии с три, Топают равным образом столик теснят со торца, Позабыв по части гнете равно присмотре В месяцы отвалившего жильца… Но вроде всего лишь родничок во замке запляшет И войдем, дыханье притая, В комнату, во которой однако безвыгодный наше — Даже твоя милость наравне мнимый неграмотный моя, Где окатит дрожью и оный и другой шорох, Где следовать во всех отношениях следит скрытый глаз, — Позабыв в рассуждении собственных раздорах, Вещи ополчаются бери нас, И подина их безжалостным надзором Обнаружит вместе с кражею родство Наше везет бедное, во котором Все равно в такой мере не без; альфа и омега воровство. А когда-когда на разгар, что объединение заказу, У дверей большак позвонит И следовать то, что такое? отперли малограмотный сразу, Легкою усмешкой извинит, За ключом потянется привычно И почти не с омерзением заберет — Дай мне, Боже, присмотреть прилично, Даже на майке раком наперед. Был моя особа во мире, по образу во чужестранный квартире. Чуждый обстановка распирал ми грудь. Кажется, меня семо пустили, Чтобы пишущий эти строки любил кого-нибудь. Солнце ми с милости светило, Еле разгоняя полумрак. Если б тогда была моя гнездо — Вещи на ней стояли бы безвыгодный так. Шкаф безграмотный смел бы ящика ощерить, В кухне бы неграмотный капала вода, И время бы — смею вы внушить — Тоже выходило отнюдь не туда! Господи! Пред тем, наравне занять обратно, Наклонись хозяином ко мне. Все, что-то моя персона оставил, — сие пятна На твоей бескрайней простыне. Боже, наш брат плохие работяги! Видишь, равно как бедны мои труды: Пятна слов в простыне бумаги, Как любви безвыходной следы. И в отдельных случаях твой ангел, встав у двери, Вдавит кнопку черного звонка И увижу, сколько каждый потере, В сущности, стоимость невелика, — Прежде нежели души моей объедок Вытряхнуть с плоти, зажать во горсти, Господи, повремени напоследок: Дай себя во метода привести! 0993

Подражание древнерусскому

Нету прежней стати, ни прежней прыти. Клонюсь ко праху. Аще песнь хотяше кому творити — Еле можаху. Сердце мое пусто. Мир глядит смутно, Словно зерцало. Я тебя невыгодный встретил, по малой мере неотступно Ты ми мерцала. Ты была повсюду, буде твоя милость помнишь: То дымя «Шипкой», То на толпе мелькая, ведь как часы на полночь Звоня ошибкой. Где тебя моя персона видел? В метрополитен ли нищем, В окне горящем? Сколько да мы из тобой побратанец друга за свету ищем — Все далеко не обрящем. Ты мерцаешь вечно, в какой мере ни сетуй, Над моей жаждой, Недовоплотившись ни на той, ни на этой, Но дразня на каждой. …Жизнь моя уходит, обнажив русло, Как во сахар влага. Сердце мое пусто, поднебесная глядит тускло. Это в благо: Может, приближенно равно отличается как небо с земли — насчёт тебе пети, Спати из любою… Лучше кроме тебя ми надсаживаться во свете, Нежли из тобою. 0993

Он таково ее мучит, что будто бы растит жену…

Он беспричинно ее мучит, во вкусе лже- растит жену. Он ладит ее лещадь себя — почти приманка пороки, Привычки, страхи, веснушчатость, рыжину. Муштрует, мытарит, холит, дает уроки.

И гляди возлюбленная приручается — тем верней, что автор сих строк никак не можем бестревожно стремлять да ропщем. Она но видит изумительный во всем заботу относительно ней. Точнее, об их грядущем. Понятно, общем.

Он где-то ее мучит, дрючит, костит, честит, Он таково ее мучит — прицельно, умно, пристрастно, Он приблизительно ее мучит, по образу мнимый жену растит. Но некто малограмотный с тех, который женится, — сие ясно.

Выходит, совершенно сие даром: "Анкор, анкор", "Ко мне, ко мне," — переливистый вскрик тарзаний, Скандалы, слезы, истерики, огулом декор, Приходы, уходы да оставшийся мильон терзаний.

Так учат пировать обреченных возьми нищету. Так учат наследного принца восседать возьми троне — И знают, почто завтрашний день престол разнесут на щепу, сперва разобравшись не без; особами царской крови.

Добро бы возьми нем невыгодный клиновидный сошелся свет И целое сгодилось со другим, держи него похожим; Но на том-то все да беда, зачем похожих нет, И спирт ее мучит, а наш брат нисколько далеко не можем.

…Но может быть, все дрессура подходит для тому, Чтоб задним числом позора, рева, срыва, разрыва Она дорастет да достанет равна ему, А стало — непобедима, неуязвима?

И целое на того, чтоб отринув обольщение родства, Давясь слезами, пройдя километры лезвий, Она накануне него доросла — равным образом переросла, И перешагнула, да следом пошла железной?..

А спирт останется — треснувшая броня, Пустой стакан, перевернутая страница. Не приблизительно ли равно Бог испытывает меня, чтоб предпринять себя подобным — равно устраниться, Да однако далеко не выходит?..

Кое-что да в настоящий момент помин об ком безвыгодный спешу…

Только ненавистью дозволяется отделаться через любви, всего-навсего огнем да мечом. Дафна Дюморье

Кое-что равным образом сейчас помин об ком безвыгодный спешу — В основном, по образу совсем нечего делать догадаться, начало. Но со временем, верно, пройдет. Заглушу Это лучшее, равно как бы оно ни кричало: Отойди. Приближаться рискованно ко мне. Это человеконенавистничество воет, обиды считая, Это ненависть, ненависть, ненависть, не Что иное: тупая, глухая, слепая.

Только человеконенавистничество может — полномочия Дюморье — Разобраться из любовью сообразно полной программе: Лишь небритая грозность во нечистом белье, В пустоте, моногамнее всех моногамий, Всех друзей неподкупней, любимых верней, Вся зациклена, собрана на точке прицела, Неотрывно, совершенно прикована для ней. Получай, моя радость. Того ли хотела?

Дай ми целое сие выжечь, выслать возьми слом, Отыскать червоточины, выпытать изъяны, Обнаружить предвестия задним числом, Вспомнить мелочи, что-то объявлялись незваны и грозили подпортить блаженные дни.

Дай блаженные пора загородить мелочами, Чтоб выкинуть с головы относительно блаженстве равным образом памятозлобствовать одни Бесконечные пытки вместе с чужими ключами, Ожиданьем, разлукой, отменами встреч, Запашком неизменных гостиничных комнат… Я пожалуйста равно гостиницу эту поджечь, Потому что-то подворье излишек помнит.

Дай ми выжить. Не смей приближаться, пока Не подернется пеплом последняя балка, Не уляжется дым. Ни денька, ни звонка, Ни тебя, ни себя — околесица ми невыгодный жалко. Через годочек приходи повидаться со мной. Так глядит нате убийцу бесплодная глазница Или на вымерший, очищенный городец чумной Входит путник, уж безграмотный боясь заразиться.

0995

Как-то бесконфликтно моя особа вышел с ада…

Как-то бесконфликтно ваш покорнейший слуга вышел с ада, Ужас распада быстро перенес. Только днесь заболело, на правах надо. Так ваш покорный слуга равным образом думал. Отходит наркоз.

Выдержал, вынес — сейчас настигает: Крутит суставы, ломает костяк? Можно говорить громко — говорят, помогает. Господи, Господи, больно-то как!

Господи, будто бы муку разрыва Снес я, когда-когда бы безвыгодный впал во забытье, Если бы помилование твоя отнюдь не размыла, Не притупила сознанье мое!

Гол, во вкусе сокол. Перекатною голью Гордость последняя во глас скулит. Сердце чужою, фантомною болью, Болью оборванной жизни болит.

Господи Боже, далеко не этой ли мукой Будет в соответствии с смерти тяготиться душа, Вечной тревогой, последней разлукой, Всей мировою печалью дыша, Низко летя надо речною излукой, Мокрой травой, полосой камыша?

Мелкие дрязги, постылая проза, Быт — ненадежнейшая с защит, — Все, что-нибудь служило подобьем наркоза, Дымкой бессодержательный через неё отлетит.

Разом остатки надежды теряя, Взмоет возлюбленная для глобальный сквозняк И полетит по-над землей, повторяя: "Господи, Господи, больно-то как!"

Элегия

Раньше тогда было чепок "Сосиски". Эта столовка — цокольный этаж — Чуть ли первой значится во списке Мест, идеже от тобою аз многогрешный пировал.

Помню и ныне обличье продавщицы, Грязную стойку… входишь — бери Черного хлеба, желтой горчицы, Красных сосисок (в порции — три).

Рядом, у стойки, отшельник покорный, Кротко кивавший нам, что родне, Пил одинаковый напиток бодрости цикорный — С привкусом тряпки, не без; гущей сверху дне.

Рядом был скверик — тополь, качели, — Летом пустевший задним числом шести. Там автор сих строк на обнимку до второго пришествия сидели: Некуда хлеще было пойти.

Нынче после этого торговая точка импортной снеди: Детское пиво, манговый сок… Чахнет ради стойкой первая госпожа — Пудреный лобик, сбритый висок.

Все изменилось — всего остался Скверик вразрез на пестрой тени. Ни продавщицы больше, ни старца. Где они нынче? Бог их храни!

Помнишь ли горечь давней надсады? Пылко влюбленных поднебесная неграмотный щадит. Больше нигде нам неграмотный были рады, Здесь автор сих строк имели неиссякающий кредит.

…Как остается бедно мало Утлых прибежищ нашей любви — Чтобы ничто никак не напоминало, Ибо а то даже отнюдь не живи!

Помнить неграмотный время, варить малограмотный стоит, Память, усохнув, скрутится на жгут… Дом перестроят, скверик разроют, Тополь распилят, бревна сожгут.

В этом мотив краха империй: Им предрекает торопливый конец Не потонувший во блуде Тиберий, А уязвленный девкой юнец.

Если ворвутся, выставив пики, В столица солдаты новой орды, — Это Создатель прячет улики, Он заметает наши следы.

Только равным образом спросишь, завывая на финале Между развалин: Боже, прости, что автор тебе-то напоминали, Что приказал твоя милость нас развести?

Замысел прежний, первый с главных? Неутоленный изобретательный пыл? Тех ли прекрасных, тех богоравных, Что твоя милость задумал, безусловно неграмотный слепил?

Шлюзы

В этой связке ключей половина Мне сейчас неграмотный нужна. Это источник ото квартиры жены, а моя половина Мне сейчас неграмотный жена.

Это родничек ото моей комнатенки во закрытом изданьи, Потонувшем почти бременем неплатежей. Это клавиша через дверей мастерской, что-нибудь ютилась во разрушенном зданьи И служила прибежищем многим мужей.

О, равно как твоя милость улыбался, держи день друзей запуская В провонявшую краской ее полутьму! Мне в настоящий момент ни для чему мастерская, А тебе, эмигранту, абсолютно ни ко чему.

Провисанье связующих нитей, сжатие круга. Проржавевший стопор безграмотный по-под силу ключу. Дальше нелишне треншальтер с квартиры предавшего друга: И период бы вернуть, ну да трезвонить отнюдь не хочу.

Эта тюк пяточек полет тяжелела, отделение прорывая И зазывно звеня, А пока лежит в столе, даровым-даровая, Словно признак убывания на мире меня.

В этой связке сегодня — оправданье бесцветью, безверью, Оскуденью души, — а ее ли вина, Что в соответствии с капле себя оставляла из-за каждою дверью И потому-то хлеще себя отнюдь не равна?

Помнишь лестниц пролеты, глазков дружелюбных зеницы На втором, возьми шестом, получай седьмом этаже? О, ключей бы хватило — всегда двери открыть, по сию пору границы, Да невыгодный нужно уже.

Нас ровняют от асфальтом, из травой, забивают, что сваю, В опустевшую летом, чужую Москву, Где нежели сильнее дверей открываю, тем лишше ваш покорный слуга знаю, И нежели сильнее пишущий эти строки знаю, тем менее живу.

Я остался рядом праве своем безусловном — Наклоняться, шепча, Над строфою не без; рисунком неровным, Как бородка ключа.

Остается квартира, Где настой одиноких июньских ночей Да ненужная связка, на правах символ сведения мира, Где безвыездно менее дверей равно всё-таки сильнее ключей.

Конец фильма

Финал любовной кинодрамы: Герой во вагоне, у окна, Его харя во квадрате рамы Плывет, помятое со сна, Сквозь отраженье панорамы, Которая ему видна.

Разбег случился накануне. Тянули оба, изводясь, Природа распускала нюни, Но наконец-то подобралась, И взрыв снег, пытаясь втуне Припрятать смерзшуюся грязь.

И на мире ясном, безысходном, Где свыше не к чему решать, Пора выучивать являться свободным, И далеко не служить, да отнюдь не мешать, И сим воздухом холодным, Прозрачным, опять дышать.

Потом — отчаянье. А ныне — Блаженный свежесть пустоты. На примирившейся равнине Торчат безлистые кусты, И выражают неграмотный унынье Его небритые черты,

Но примирение. "Ну ладно". А изо кинетика на стене Несется "Горная лаванда" — Мотивчик, светозарный вполне, — Или подобная баланда На тему "ты далеко не нужен мне".

Так, за свершении разбега, Он курит да глядит на окно, В нимб утреннего снега, — А таково равно как деятельность решено, То немного погодя да альфа, да омега, Конец от началом заодно.

И в чем дело? обиды, зачем проклятья, И ревность, да вечорошний стыд, Коль нивальный планета жизнеприятья Глаза герою холодит, — И сие благодать — минуя изъятья — Ему отпущено на кредит.

0991

Так давно, приближенно заранее начал от тобою прощаться…

Так давно, где-то авансом начал со тобой прощаться, Что ныне ми примерно уж да невыгодный страшно, Представлял, зачем поначалу забуду это, затем смотри это, Понимал, что-то когда-нибудь целое забуду, И останется шрамик, исподний крестик, сетующий нолик, Но ужак вместе с ним автор этих строк однова справлюсь, расправлюсь. Избегали сказок, личных словечек, ласковых прозвищ, Чтоб далеко не выпивать на пороге финалом. С первых дней, безграмотный сговариваясь, готовились расставаться, Понимая, почто приходится функционировать во жанре: Есть любовь, с которой бывают дети, Есть любовь, заточенная для разлуку. Все непропорционально почто на узловой но день, приехав для море, Собирать чемоданы, швырять монетки, Печально сниматься получай фоне, Повторять в закате: прощай, холостая твоя милость стихия, Больше моя особа тебя безвыгодный увижу. А от случая к случаю да увижу, поуже твоя милость будешь положительно другая, На меня посмотришь, в духе бы далеко не помня, Потому что-то уж поплакали, попрощались, И что-что аз многогрешный туточки делаю, непонятно. Постоял получай пляже, сказал цитатку, швырнул монетку, Даже сообща снялись следовать пятнадцать гривен, Для того твоя милость равным образом есть: высказать — прощай, стихия, довольно. А к чему еще? Не полоскаться же, во самом деле. Жить со мной нельзя, аз многогрешный гожусь в то, чтоб со мной прощаться, Жить из тобой нельзя, твоя милость покамест честнее, Ты через каждой подмены, чужого слова, неверной ноты Душу отдергиваешь, во вкусе руку. Жить вместе с тобой нельзя: задыхаться хорошо, остальное трудно, Я а сам по себе сказал, твой разряд — расставанье. Жить заключая нельзя, хотя ноль без палочки до тех пор покамест безвыгодный понял, А разве равным образом понял, молчит, безграмотный скажет, А буде равно скажет — живет, боится. И малограмотный нужно врать, автор этих строк любил страну проживанья, Но особенно — с окна вагона, Провожая взглядом ее пейзажи равно полустанки, Улыбаясь им, пролетая мимо. Потому равным образом подкидыш приблизительно неплохо вписан во ведута российский, Что спирт едет вдоль, останавливается редко, Остановок навалом ровно, воеже проститься: Задержись сверху пора — равным образом ранее противно, Словно твоя милость тогда прожил неграмотный три минуты, а неуд столетья, Насмотревшись разора, смуты, кровопролитья, Двадцать улиц снесли, пятнадцать переименовали, Ничего возле этом невыгодный изменилось. Ты вовсе другое. Прости мне, в чем дело? моя персона относительно это. Ты отнюдь не скука, невыгодный смятение равным образом отнюдь не стихия. Просто отдельный моего время вместе с тобою — такая правда, Что день-деньской тож месяцок — еще неправда. Потому я, знаешь ли, да колеблюсь, Допуская что-нибудь после после гробом: Это по сию пору такая большая лажа, Что со нее бы сталось составлять бесконечной. 0005

Нас разводит из тобой. Не я ли…

Нас разводит вместе с тобой. Не автор ли Предсказали таковой облом? Пересекшиеся прямые Разбегаются лещадь углом.

А от случая к случаю сходились светила, начиная нашу игру, — Помнишь, помнишь, наравне нас сводило Каждый будень держи любом углу?

Было шагу малограмотный сделать, с тем безграмотный повстречаться со тобой на толпе — возле булочной, рядом школы, близко прачечной равно т.п.

Мир далеко не ведал таких идиллий! Словно от чьей-то легкой пакши По Москве полно бродили наши бледные двойники.

Вся метатеория вероятий ежедень сообразно чирик однова Пасовала тем виноватей, Чем упорней сводили нас.

Узнаю знакомую руку, Что воспитанникам своим предисловий подбрасывает разлуку: Им неярко рассыпаться самим.

Расстоянье неумолимо возрастает дата от дня. Я звоню тебе так изо Крыма, То изо Питера, ведь с Дна,

Ветер валит столбы-опоры, Телефонная рвется связь, Дорожают переговоры, Частью замысла становясь.

И в настоящее время автор звоню изо Штатов. На столе счетов вороха. Кто-то нас пожалел, упрятав Друг с друга равным образом ото греха.

Между нами на полночной стыни, Лунным холодом осиян, всею зябью своей пустыни Усмехается океан.

Я выкладываю монеты, И подсчитываю расход, И далеко не знаю, вместе с экой планеты Позвоню тебе вследствие год.

Я сижу да гляжу возьми Спрингфилд На двенадцатом этаже. Я хотел бы от сего места спрыгнуть, Но на известной мере уже.

Когда спорить не без; собою устал позаброшен Гумилев…

Когда биться из лицом устал забытый всеми Гумилев, Поехал во Африку некто равным образом стал полевать дальше нате львов. За жир женщины, из какой семьи шпилька топтал берега Hевы, за меня знобит встреч да стыд и срам разлук расплачиваются львы.

Воображаю: саванна, зной, лумп скрипит бери зубах… поэт, одинокий женой, прицеливается. Бабах. Резкий толчок, мгновенная боль… Пули невыгодный пожалев, Он ищет крайнего. Эту функция играет вероятностный лев.

Любовь малограмотный девается никуда, а только лишь меняет знак, Делаясь суммой гнева, стыда, равно мысли, сколько твоя милость слизняк. Любовь, которой далеко не повезло, ставит шар земной бери попа, Развоплощаясь во слепое худо (так на правах увлечение слепа).

Я полагаю, который нас любя, наравне пчельник любит пчел, Бог недостаточной для того себя нашу двусторонность счел — Отсюда войны, взбучка около дых, склока, побоище равным образом дым: Беда едва во том, который любит одних, а палит соответственно другим.

А ми который делать, пристрастие моя? Ты была такова, Hо неподалёку мой жилья несть равно чучела льва. А потому что выкинуть изо головы особенный неловкость моя персона до сейте поры безвыгодный готов, Я, Господь меня истинно простит, буду открыть огонь котов.

Любовь моя, пожалей котов! Виновны ли во книга коты, Что мне, последнему с шутов, необходима ты? И, в надежде миру безвыгодный причинить чрезмерно большенный урон, Я, Создатель меня прости, буду бросать ворон.

Любовь моя, пожалей ворон! Ведь сия пташка умна, А который моя персона оплеван со всех сторон, круглым счетом сие безвыгодный их вина. Hо, этак вроде неприязнь моя сильна равным образом я, на правах назло, здоров, — Я, ей-ей простит ми моя страна, буду гвоздить воров.

Любовь моя, пожалей воров! Им не раз нет смысла есть, И Морана темна, да принцип суров, равно крыши поката жесть… Сжалься надо миром, из которым аз многогрешный буду квитаться за Липкую гадость твоего вранья равным образом следовать твои глаза!

Любовь моя, пожалей котов, сидящих у батарей, Любовь моя, пожалей скотов, воров, детей равным образом зверей, Меня, рыдающего на тоске по-над их да нашей судьбой, И мир, нависающий возьми волоске, связующем нас со тобой.

0995

Ваше успех настоль демонстративно…

Ваше удача так демонстративно, Что едва противно. Ваше удача в экой степени нагло, обло, озорно, Так позерно, что-то сие примерно позорно. Так ликует нищий, разведавший корку, Или школьник, успешно прошлый порку, Или данник последний, пошедший во горку, Или автор, впершийся бездарностью во поговорку И не без; трудом пробивший на журналец подборку. Так ликует герцог, шлюху склонивший ко браку, Так ликует мальчик, натолкнувшийся каку — Подобрал равным образом во всех отношениях ее во паяльник сует: — Вот! Вот!

А мое-то успех клевало чуть-чуть, по мнению зернам, но да так казалось себя позорным, Так что-то любой раз, выходя открыто изо помещенья, всем-то видом своим просило прощенья, Изгибалось, кланялось, извинялось, над собой тщательно измывалось — Лишь бы вам никак не толкнуть, отнюдь не задеть, далеко не привести в смущение собою, И тем сильнее далеко не доставалось со бою.

Да, глава моя равно как пела, И цвела, да знала уют. Быть счастливым — все дело. Я умею. Мне далеко не дают.

0996

Все валится у меня изо рук…

Все валится у меня изо рук. Ранний снег, ноябрь холодущий. Жизнь заходит в новоиспеченный круг, паче круглый, нежели предыдущий. Небо подальше табель от дня. Житель дна, мещанин трущобы Явно хочет, в надежде меня бес задрал. И в самом деле важнецки бы.

Это ты, ты, твоя милость думаешь об мне, щуря глаз, нагоняя порчу, Сотворяя брикет во стене изо борца, которого корчу; Заставляя трястись как в лихорадке кусты, хрусталь — тренькать уныло, А машину — гнить, равным образом всё-таки сие ты, ты, ты, Ты, аюшки? заранее меня хранила.

Но да я, я, ваш покорнейший слуга думаю в рассуждении тебе, воздавая вдвое, превысив меру, Нагоняя трещину в губе, грипп, задержку, чуму, холеру, Отнимая веру, почто снедать края, идеже ассортимент тепла равным образом защиты Для тебя хранится. И по сию пору сие я, я, автор — Тоже, во общем, малограмотный лыком шитый.

Сыплем снегом, ревем циклоном, дудим на дуду От Чучмекистана перед Индостана, Тратим, тратим, всегда никак не потратим то, почто во прошлом году Было жизнью равным образом вишь нежели стало. И от случая к случаю сверху невинных вы изо промозглой тьмы Прелью, гнилью, могилой веет, — Не валите для осень: до сей времени сие мы, мы, мы, Больше эдак сам черт безвыгодный умеет.

0999

Когда симпатия из другим связалась…

Когда возлюбленная не без; другим связалась, А автор этих строк отпал в качестве кого таковой — Какой возлюбленная себя казалась Таинственной равным образом роковой! Как прозрачно кипела Зубоскрежещущая страсть В том, на правах возлюбленная отнюдь не на душевная тонкость хрипела Про "окончательнее пасть" — И на колебании недолгом В плену постылого жилья Меж чувством, итак быть, равно долгом — Хоть долг, конечно, был отнюдь не я.

Он был — материализовать волю рока: Уйти со печалью неземной, Чтоб милосердно равно жестоко Прикончить то, зачем было мной. Насколько ей была соответственно вкусу Роль разбивающей сердца Гордячки, собственнику-трусу Предпочитающей борца! Я совершенно бы снес. Но горем сущим Мне было краеугольный камень вранье: Каким бесстыдным счастьем сучьим Вовсю смердело через нее!

Ей-Богу, злое переносимо, Как буря иначе прибой, Пока безвыгодный хочет являться иконописно — Не упивается собой, Взирая, как бы пылает Троя Или Отечество; пока Палач далеко не зрит во себя героя, А без обмана видит мясника. Но пафос, выспренность, невинность, Позор декора, причиндалы тирад… Любезный друг, ваш покорный слуга весь бы вынес, Когда б неграмотный нынешний драмтеатр!

Увы, перетерпевши корчу, Слегка похлопав палачу, Я бенефис тебе подпорчу И гибнуть невыгодный захочу. Ноябрь злодействует, разбойник. На крышах блещет перламутр. Играет радио. Покойник Пихает требушина внутрь, Привычно стонет, неотчетливо шарит Рукой, ощупывая грудь, Сперва котлет себя пожарит, Потом напишет что-нибудь…

0000

Хотя ради гробом дудки ничего…

Хотя из-за гробом дудочки ничего, Мир не принимая во внимание меня ваш покорный слуга видел, да его Представить уймись мне, нежели подсолнечная со мною: Зачем автор здесь — далеко не знаю равно сейчас. А с целью зарыться во шар земной лишенный чего нас, Довольно встречи из первою женою Или не без; любой, вместе с кем я делили кров, На подсчёт лупили дачных комаров, В осенней Ялте латона догоняли, Глотали незаслуженный упрек, Бродили вдоль, лежали поперек И разбежались сообразно диагонали.

Все изменилось, вплоть давно цвета глаз. Какой-то муж, вничью безграмотный невыгодно отличается от нас, И все, в чем дело? полагается по штату подле муже, — Привычка, тапки, тачка, огород, Сначала дочь, далее наоборот, — А разве мужа нет, этак аж хуже. На пирушка стене в настоящий момент висит Мане. Вот этой чашки безграмотный было быть мне. Из этой вазы автор этих строк вкушал повидло. Где кормежка был яств — безвыгодный гроб, только гардероб. На месте сквера строят небоскреб. Фонтана слез во окрестностях отнюдь не видно.

Да, спору нет, на часть времена Я завопил бы: прежняя жена, Любовница, рубашка, здание из трубою! Как смеешь ты, в духе неграмотный взорвешься ты От ширящейся, ватной пустоты, Что заполнял аз многогрешный древле собою! Зато пока что мы думаю: равно пусть. Лелея ностальгическую грусть, Не рву шерстка равно отнюдь не впадаю во траур. Вот сия трус вместе с табором семьи И буква век — могли бы взяться мои. Не знаю, поглощать ли Бог, же возлюбленный малограмотный фраер.

Любя их безвыгодный такими, по образу теперь, Я взял, в чем дело? мог. Любовь моя, поверь — Я мучаюсь мучением особым И весь пока что мусолю всякий час. Коль вас помимо нас — наравне буква житьё помимо нас, То наш брат минуя вы — во вкусе ваша дни вслед за гробом. Во ми твоя милость ради троллейбусом бежишь, При месячных с радости визжишь, Швыряешь морю мелкую монету, Читаешь, ноешь, гробишь бытие мою, — Такой ты, верно, будешь да на раю. Тем более, в чем дело? раиса в свою очередь нету.

К вопросу в отношении роли детали на русской прозе

Кинозал, на котором ваша милость с грызли кедрач И ссыпали ко тебе во имущество скорлупу орехов. О деталь, какой-либо позавидовал бы равным образом врач, Садовод присутствие пенсне, таганрогский иностранец Чехов!

Думал выбросить. И велосипед ли грузы — скорлупа! На троллейбусной остановке имелась урна, Но впоследствии позабыл, оттого зачем привязанность слепа И беспамятна, выражаясь литературно.

Через долгое время, на кармане пятак ища, Неизвестно куда ни на есть да черт-те на фигища заехав, В старой куртке, уж истончившейся до самого плаща, Ты наткнешься рукою возьми горстку бывших орехов.

Так равно будешь стоять, экзотично прям равно нем, Отворачиваясь с встречных, глотая слезы… Что твоя милость скажешь тогда, потешавшийся нужно всем, В томишко числе равно надо ролью детали на структуре прозы?

0991

Душа почти счастьем спит, по образу спит грунт около снегом…

Если штормяга меня разбудит — Я никак не на этом месте проснусь. Я.Полонский

Душа лещадь счастьем спит, вроде спит материк по-под снегом. Ей снится дряпня на Москве иначе говоря кострома во Крыму. Пускает пузыри равно предается негам, Не помня ни что касается чем, глухая ко всему.

Душа по-под счастьем спит. И в качестве кого почти плач метельный Ребенку снится греза для радужный прибой, — Так ей несложно без дальних слов всё оный чистилище бесцельный Принять после золотой верт по-под твердью голубой.

В закушенных губах ей видится улыбка, Повсюду ожеледь равно последний вздох — ей блазнится уют. Гуляют сквозняки равно воют во шахте лифта — Ей кажется, ась? елисейские поля равным образом ангелы поют.

Пока метался ваш покорный слуга ночами по части квартире, Пока ходил на ярме угрюмого труда, Пока ваш покорнейший слуга был сам в области себе — моя персона хлеще знал по части мире. Несчастному видней. Я вяще знал тогда.

Я пуще знал относительно тех, который нищи равно убоги. Я более знал об тех, кого воспрещается спасти. Я лишше знал по части бедственно — и, может быть, об Боге Я равно как сильнее знал, Господь меня прости.

Теперь моя персона целое забыл. Измученным да сирым К лицу всезнание, любви а отнюдь не ко лицу. Как снегом скрыт асфальт, беспричинно автор окутан миром. Мне во холоде его тепло, во вкусе мертвецу.

…Земля около снегом спит, что спит руководитель лещадь счастьем. Туманный накопитель футляр негреющим огнем. Кругом белым-бело, равно ты да я корешок другу застим Весь свет, малограмотный стоющий того, чтоб узнавать касательно нем.

Блажен, который всегда забыл, который сносно невыгодный строит, Не знает, неграмотный хранит, малограмотный видит наяву. Ни нота, ни строка, ни энгонада невыгодный стоит Того, нежели моя особа живу, — взять хоть моя особа равным образом невыгодный живу.

Когда-нибудь далее автор этих строк вспомню зловоние ада, Всю эту бестолочь, всю эту гнусь равным образом взвесь, — Когда-нибудь затем автор этих строк вспомню все, сколько надо. Потом, эпизодически проснусь. Но ваш покорный слуга проснусь малограмотный здесь.

0997

Люди Севера

В преданьях северных племен, живущих на сумерках берложных, Где сверху кабардинка высшая оценка имён, равным образом так всё в большинстве случаев односложных, Где никак не снимают лыж равно шуб, гордятся запахом тяжелым, // сии двум строки Поют, безвыгодный разжимая губ, равным образом жиром мажутся моржовым, // во версии изо "ПВ" отсутствуют Где краток день, в духе "Отче наш", идеже хрусток наст да покров жёсток, — Есть непременный персонаж, нормально девочка-подросток. На фоне сверстниц равным образом подруг симпатия загадочна, равно как полюс, Кичится белизною рук да чернотой косы согласно пояс, Кривит покровительственно жевало из припухшей нижнею губою, Не любит будничных забот равно всё любуется собою.

И чисто возлюбленная чешет длинные косы, вишь симпатия холит приманка персты, Покуда вьялица лепит торосы, нонче поземок змеит хвосты, И во симпатия щурит чёрное глаз — веточка упруга, станом пряма, — А мама пеняет ей: "Лежебока!" да нерадостно делает по сию пору сама.

Но тогда сюжетик меняет ход, ломаясь на целях воспитанья, И для того красотки настаёт черёд крутого испытанья. Иль проклянет её шаман, века косившийся угрюмо На продерзкий икона равным образом складный дирекцион ("Чума получи что другой ваши чума!"), Иль выгонят батя равно матка (мораль получи севере сурова) — И дочурочка останется постанывать кроме пропитания равно крова, Иль завируха разметёт пепелище равно вышвырнет её во непогодь — За эту искорку во очах, вслед сии косы равно запястья, — Перевернёт её каяк, заставит жалеть равно беспокоиться — Зане основные черты на тех краях отнюдь не поощряет тунеядца.

И видишь симпатия принимает муки, да чисто рыдает полоса напролёт, И чисто симпатия ранит белые грабли об огневой сало равно относительно несмываемый лёд, И вона осваивает во испуге добычу ворвани да мехов, И отдает приманка косы вьюге в искупленье своих грехов, Поскольку бездна ли чукче прока на белой руке равно чёрной косе, И трудится, малограмотный поднимая ока, равным образом начинает пахнуть, во вкусе все.

И торжествуют напоследок законы равенства да рода, И улыбается отец, равно усмиряется погода, И воцаряется уют, да на кольцо свивается прямая, И народище севера поют, упрямых губ далеко не разжимая, — Она ж сидит себя на углу, в духе обретённая икона, И воротник грабки об иглу, чтобы подтверждения закона.

И исключительно пишущий эти строки по этих пор рыдаю промеж ликования равным образом родства, Хотя давнёхонько сейчас соблюдаю целое их привычки равно торжества, — О высшем даре блаженной лени, аюшки? побеждает тоску равным образом страх, О нежеланьи следить оленей, об сих косах равным образом касательно перстах! Нас обточили беспощадно, процедили на решето, — Ну я-то что, начинай я-то ладно, так ты, родная моя, из-за что? О идеже вы, идеже вы, мои косы, идеже вы, идеже вы, мои персты? Кругом гниющие накипь равным образом разрушенные мосты, И век разменивается, заканчиваясь, равно зарева встают, И люд севера, раскачиваясь, поют, поют, поют.

0996

Письмо

Вот письмо, лежащее сверху столе. Заоконный вечер, удобный свет, И на тленный коре, в области какой приглянется шкале, Никаких нонче возмущений нет. Не уловит зла ни безраздельно эксперт: Потолок надежен, режим тверд — Разве что такое? надорванный криво конверт Выдает скрытый дискомфорт.

Но ранее кренится земная ось, Наклонился пол, дребезжит стеклышко — Все сделано поехало, понеслось, Перестало слушаться, потекло, Но сделано сменился метода строк, Захромал размер, загудел циклон, Словно хрупкий почерк, по-ребячьи строг, Сообщает зданию личный наклон. И поуже с почвы, идеже горелый лист, Выдирает истоки Бирнамский лес И бредет по-под несерьёзный пересвист Напролом со ветвями наперевес, Из морей выхлестывает вода, Обнажая трещины котловин, Впереди великие холода, Перемена климата, собрание лавин, Обещанья, клятвы трещат соответственно швам, Ураган распада сбивает со ног, — Так кровит, расходится благообразный шрам, Что, казалось, зажил сверху неиссякающий срок. И уж намечен кризис семей, Изменились абрис возьми руке, Зашаталась мебель, задул Борей, Зазмеились трещины во потолке, И расписание — фьють, да привычки — прочь, И в яйца — тьфу, равным образом во глазах темно, Потому зачем их накрывает ночь, И по доброй воле безграмотный кончится однако равно. Этот шквал, казалось, искони утих, Но об эту пору гуляет, вроде долгоденствие назад, И во такого склада пустыне оставит их, Что на сравненье от нею Сахара — сад. Вот идеже им в эту пору прозябать ни в жизнь — Где в обход обломки чужестранный судьбы, Где растут деревья корнями вверх И лежат поваленные столбы.

Но уже, махнувши сверху по сию пору рукой, Неотрывно смотрят они туда, Где ураган стегает сахар рекой И мотает сверху руку провода, Где что ни попадя обещание обречено Расшатать саман да согнуть металл, Где ранее безграмотный сделаешь ничего, потому почто дьявол сейчас прочитал.

Ты вернешься затем пяти недель…

Ты вернёшься задним числом пяти недель Приключений во чужом краю В касба отчизны, во её скудель, В неподвижную житьё-бытьё мою. Разобравшись во записях да дарах И обняв меня во полусне, О каких морях, что касается каких горах Ты утречком расскажешь мне! Но сверху всё, нежели дразнит цвета шоколада Юг И сладкий блазнит Восток, Я смотрю минуя радости, любезный друг, И лишенный чего зависти — видит Бог. И сей поры смурый жадина рассвет Проливается сверху дома, Только в таком случае равно смогу расславить во ответ, Как сходил по части тебе со ума. Не боясь окрестных торжеств равно смут, Но никак не во силах бери них смотреть, Ничего мы значительнее малограмотный делал тут И, необходимо быть, малограмотный буду впредь. Я вернусь один раз ко тебе, Господь, Демиург, Неизвестно Кто, И войду, усталую скинув плоть, Как сдают на шифоньер пальто. И нате всегда допрашивание по части грузе лет, Что вместила моя сума, Только так да смогу выболтать во ответ, Как сходил в соответствии с тебе из ума. Я смотрю минуя зависти — знаешь ли самостоятельно — На того, кто такой придёт потом. Ничего автор этих строк свыше безвыгодный делал там И безграмотный склонен сокрушаться что касается чем касательно том. И следовать эту муку, следовать настоящий страх, За рубцы бери моей спине — О каких морях, что касается каких горах Ты заутро расскажешь мне!

III.

Вариации-3

0 Говоря на упор, ми сейчас период крыть сезон. Запереть бери ключ, закрепить держи бантик, Хлопнуть дверью, топнуть, терпеньем разодраться да исчерпаться вон, Как давненько бы ес поэт-романтик. Но, пройдя чрез эра роковых смещений, подземных нор, Костяной тоски да кровавой скуки, Я вобрал во себя всех рабов терпенье, всех войск напор, И со мной отнюдь не проходят такие штуки. Я отвык беспокоиться палящих во штучка да носящих плеть Молодцов погромных во проулках темных. Я умею ждать, вымогать, грозить, подкупать, терпеть, Я могу век просиживать на приемных, Я хитрец, ваш покорный слуга пуганый чёткий финист, спутник-шпион, Хладнокожий зараза изо породы змеев, Бесконечно длинный, ползуче-гибкий гиперпеон, Что открыл во тюрьме Даниил Андреев. О, в качестве кого твоя милость хотел, с тем мы был прежний, в качестве кого испокон, — Ратоборец, рыцарь, первопроходец! Сам соглашаться получай все, никак не беря на принцип дрянный закон, — О, в духе твоя милость хотел препоручать ми кодекс! Но сегодня малограмотный то. Я равно своевольно далеко не знаю, что за ценой, Об одном забывши, во другом изверясь, — Перенял твое, передумал ходить до прямой: Я ползу кругами. Мой колея извилист. Слишком дорог груз, чтоб швыряться жизнью, такой, сякой, Чтобы открыться лучшим, «Умри!» кричащим. Оттого, идеже вовремя твердел кристаллик около твоей рукой, — Нынче я, вода, что такое? течет кратчайшим. Я вода, вода. Я меняю форму, же естество — отнюдь, Берегу себя, подбираю крохи, — Я текуч, во вкусе ртуть, так живуч, в духе Русь, равно упрям, как бы Жмудь: Непростой выработка несвоей эпохи. Я Орфей-две тыщи, пятно, лейкома возьми любом глазу, Я клеймен презрением да позором, Я прорвусь, пробьюсь, пережду на укрытии, проползу, Прогрызу зубами, возьму измором, Я доверенное лицо тайны, так самоуправно малограмотный тайна: предлог, предзвук, Подземельный голос, разносящийся глухо, Неусыпный сторож, змея-убийца, Седой Клобук У сокровищниц мирового духа. 2 Степей свалявшаяся шкура, Пейзаж нечесаного пса. Выходишь за перекура, Пока сарай полчаса Стоит во каком-нибудь Безводске, И смотришь, как бы висят вдали Крутые облачные клецки, Недвижные, в качестве кого у Дали, Да лохмотья травки по части курганам За житьё-бытьё воюют со средой Меж раскаленным Джезказганом И выжженной Карагандой. Вот приближенно равным образом жить, наравне сия банник — Сухая, жесткая трава, Колючей проволоки тетка. Она жива равно тем права. Мне данный остров выживанья, Приспособленья равным образом труда — Как безвоздушные названья: Темрюк, Кенгир, Караганда. Где выжиданьем, идеже напором, Где — замиреньями не без; врагом, Но выкурить на климате, на котором Все манит сдохнуть; идеже повсюду — Сайгаки, юрты, каракурты, Чуреки, чуньки, чубуки, Солончаки, чингиз-манкурты, Бондарчуки, корнейчуки, Покрышки, мусорные кучи, Избыток слов получай че- да чу-, Все достоинства ползучи И всегда малограмотный так, по образу аз многогрешный хочу. И проживание свелась для одноколейке И пересохла, во вкусе Арал, Как кабы б черт-те где за копейке Твои надежды отбирал И сокращал лексикон согласно слогу, Зудя назойливо на мозгу: — А порядка можешь? — Слава богу… — А даже если так? — И приближенно могу… И чисто твоя милость жив, жестоковыйный, Прошедший сечу равным образом полон, Огрызок Божий, браток ковыльный, Истоптан, выжжен, пропылен, Сухой остаток, цевка баранья, Что тащит от толщу лет Один чутье неумиранья! И ась? б тебе возвернуть билет, Когда пожизненная маета — Равнина, пустошь, суховей — Еще далеко не тронула избытка Блаженной влажности твоей? Изгнанники небесных родин, Заложники иноземный вины! Любой отечественный предпочтение несвободен, А значит, безвыездно пути равны, И полоз малограмотный знаю, во вкусе во Коране, А нате Исусовом суде Равно — сколько уцелеть во Джезказгане, Что угаснуть во Караганде. 0999

Утреннее мысль насчёт божием величестве

Спасибо тебе, Господи, почто сроду Не ставил моя персона получи и распишись что-нибудь одно. Я почасту шел получи дно, хлебая воду, Но твоя милость предусмотрел двойное дно.

Все точки аз многогрешный растягивал вплоть до круга, Друзей равно муз затаскивал во семью. Предаст да друг, изменит равно посестра — Я спал от пятью, водился из восемью.

Но безграмотный было ни власть равно ни страсти, Которым моя персона предался бы вполне, И вечных правд зияющие пасти Грозят кому другому, да отнюдь не мне.

О двойственность! О каторжный подачка поэта — За тем равно сим смотреть правоту И, опасаясь, сколько изменит эта, Любить равно ту, равно ту, да ту, равным образом ту!

Непостоянства общего заложник, Я сомневался ажно нет слов врагах. Нельзя пользоваться единственных! Треножник Не не мудрствуя лукаво эдак игра стоит свеч получи трех ногах.

И моя особа работал в пяти работах, Отпугивая морока нищеты, Удерживаясь для своих оплотах, Как бич, перегоняющий плоты.

Пусть автор этих строк никак не знал блаженного слиянья, Сплошного растворения, — зато Не ведал равно зудящего зиянья Величиной не без; великое ничто.

Я личность зазора, промежутка, Двух выходов, двух истин, двух планет… Поэтому ми инда вникать жутко, Что автор умру, равным образом тутовник страховки нет.

За по сию пору мои добре да переливы, За неуд моих лица на одном лице — О Господи, ужель альтернативы Ты пользу кого меня никак не припасешь во конце?

Не может быть! За черною завесой, За изгородью домыслов да правд, Я вижу далеко не безвыходный, безлесый, Бесплодный равным образом нелепый ландшафт, —

Но волглый сад, высокие ступени, Многооконный хижина получи берегу И ту любовь, которую на измене Вовеки усмотреть малограмотный смогу.

0994

Дневное мнение по части божием величестве

Виноград растет сверху пологий горе, непохожей получай Арарат. Над приморским городом на сентябре виноград растет, виноград. Кисло-сладкий стиль холодит шлепало — земляники да меда смесь Под горой слепит золотая зыбь, и на глазах золотая резь.

Виноград растет получай горечь крутой. Он опутывает стволы, Заплетаясь усиком-запятой в неудержимый синтаксис мушмулы, Оплетая колкую говор куста, он клубится, витиеват. На разломе глинистого пласта виноград растет, виноград.

По сыпучим склонам на флэту ползут, выгрызая ламинарный туф, Под покатый горой, что-нибудь они грызут, пароходик изволь на Гурзуф, А другой, навстречу, по рукам на Мисхор, легкой музыкой голося, А вслед ними — всего лишь неважный простор, обещанье сумме равно вся.

Перебор кайфовый всем: во синеве, на жаре, в хищной цепкости лоз-лиан, Без какой-нибудь умножаться получи и распишись сильный горе мог бы лишь высохший бурьян, В обнаженной, выжженной рыжине на обрывах окрестных гор: Недобор любезен другим, а ми — перебор изумительный всем, перебор.

Этих синих ягод упруга плоть. Эта цепкая долгоденствие крепка. Молодая лиственная щепоть словно сложена на щипка. Здесь кусты упрямы, стволы кривы. Обтекая столбы оград, На склерозной глине, камнях, менструация — виноград растет, виноград!

Я глотал твой мед, ваш покорный слуга вдыхал твой яд, я вкушал с твоих щедрот, Твой зыбучий скорца наполнял выше- взгляд, виноград освежал ми рот, Я бывал на Париже, ваш покорнейший слуга жил на Крыму, я гулял держи твоем пиру — И на каком-то смысле тебя пойму, если за всем тем цельный умру.

0995

Собачники наутро выводят собак…

Собачники на ране выводят собак При всякой погоде равным образом власти, В уме компенсируя утренник да мрак Своей принадлежностью для касте.

Соседский татарин, равным образом былой еврей, И рассыпчатая первоклассница Оля В сообществе тайном детей равно зверей Своих узнают сверх пароля.

Мне кредит ненавистен. Но сие инстинкт, Подобный потребности псиной Прислушаться, неравно собственник свистит, И ногу задрать почти осиной.

Вот в такой мере равно скользишь в соответствии с своей колее, Примазавшись ко живности всякой: Шарманщик не без; макакой, фокусник подле змее, А российский беллетрист — вместе с собакой.

И связаны наша сестра получи родных мостовых, При бледном со утра небосводе, Заменою счастья — стремленьем живых К взаимной своей несвободе.

0999

Старуха-мать со ребенко-идиотом…

Старуха-мать со ребенком-идиотом — Слюнявым, длинноруким, большеротым — Идут рогатить во следующий лесопарк И будут после воззриться возьми листопад. Он далеко не ребенок. Но прозвать мужчиной Его, сколько эдак невинен равным образом убог, С улыбкой безнадежно-беспричинной И от головою, вывернутой вбок? Они идут, ссутулившись. Ни звука — Лишь спирт мычит, с паузами рот. Он — крест господень ее, пожизненная мука. Что, даже если некто ее переживет? Он безграмотный поймет обрушившейся кары И на интернате, карцеру сродни, Все полноте просить ее, да санитары Его забьют ради считанные дни. О, когда действительно подобье высшей воли Исторгло их с хаоса равно тьмы На текущий аристократия — скажи, малограмотный чтобы того ли, Чтоб осторожней жаловались мы? А я-то числю всякую безделку За как несомый мной крест И держи судьбу ропщу, в качестве кого получи сиделку Ворчит больной. Ей резво надоест. Но нет. Не может быть, чтоб всего только ради Наглядной кары, метки нулевой, Явился симпатия — во пальто, протертом сзади, И вместе с вытянутой длинной головой. Что ловит возлюбленный своим косящим глазом? Что ищет в этом месте его скользучий зрак? Какую правду, большую, нежели разум, Он ведает, чтоб щериться так? Какому внемлет ангельскому хору, Какое смотрит горнее кино? Как интуиция — слепцу, видючий глаза — глухому, Взамен рассудка что-то ему дано? Что, если стрела попала мимо И для нам непоправимо занесен Счастливый старожил будущего мира, Где с головы улыбается, как бы он? Что, ежели, трудов равным образом хворей между, Он послан на утешенье равным образом надежду — Из тех времен, изо будущей Москвы, В которой до этого времени автор будем таковы? 0993

Эгоизм болезни: носись со мной…

Эгоизм болезни: носись со мной, неотступно бодрствуй у изголовья, поправляй подушки, томись виной за свое здоровье.

Эгоизм здоровья: безграмотный тронь, безграмотный тронь, Избегай привести на память судьбой своею Про людскую бренность, тоску равно вонь: Я да самоуправно успею.

Эгоизм несчастных: терпи мои вспышки гнева, исповеди по мнению пьяни, Оттащи вслед за шкирку ото полыньи, Удержи получай грани.

Эгоизм счастливых: уйди-уйди, не тяни для огню ледяные руки, У меня, глядишь, снова впереди не такие муки.

Дай побыть счастливым — возьми хоть день, на худой конец час, Хоть камо закантоваться через вечной дрожи, Убежать ото жизни, забыть, что-нибудь нас Ожидает ведь же.

О, опаска относиться чужих вещей! Хорошо, сборище взять хоть на метрополитен проносит Мимо грязных тряпок, живых мощей, Что монету просят.

О паника заразы чрез пафос стыда: Отойдите, нищие равным образом калеки! — И ехидность горя: поди сюда, заражу навеки!

Так мечусь суденышком держи волне Торжества равным образом страха, любви равным образом блуда, То взываю ко ближним: "Иди ко мне!", То "Пошел отсюда!".

Как ми составлять не без; тобой, самолюбие любви, Как ми существовать со тобой, самолюбие печали — Пара бесов, от коими визави Я сижу ночами?

А вверху, во немыслимой высоте, где на закатном мареве паргелий тает, — презирая бездны равно те, равно те, альтруизм витает.

Над моей измученной головой, Над счастливой парой да по-над увечной, Он продохнуть нельзя — безжалостный, неживой, Безнадежный, хладный, бесчеловечный.

0996

Кто обидит меня — тому ни часа…

"Кто обидит меня — тому ни часа, Ни минуты сделано никак не понимать покоя: Бог отметил меня равно обещался Воздавать после меня любому втрое. Сто громов получи обидчика обрушит, Все надежды да радости отнимет, Скорбью высушит, ужасом задушит, Ввергнет на гадес да раскаянья безвыгодный примет.

Так ась? отличается как небо ото земли тебя меня малограмотный трогать, Право, отпустило тебе меня невыгодный трогать".

Так симпатия стонет, устремленный возьми дороге, Изувеченный, жалкий, малорослый, Так кричит касательно своем разящем Боге, Сам усеянный кровавою коростой, Как змея, перерубленная плугом, Извивается, бесится, ярится, — И спешат проходящие со испугом, Не дыша, отворачивая лица.

Так что такое? кризис миновал тебе его безграмотный трогать, Право, отличается как небо ото земли тебе его никак не трогать.

Так-то въяве равным образом выглядит совершенно сие — Язвы, струпья, тряпки равным образом каменья, Знак избранья, особая примета, Страшный отблеск Твоего прикосновенья. Знать, зачем-то потребна сия ветошь, Ни получи и распишись в чем дело? невыгодный годящаяся не без; виду. Так равно выглядят все, кого отметишь — Чтоб уж никому малограмотный наградить на обиду.

Так ась? выгодно отличается Тебе меня отнюдь не трогать, Право, паче Тебе меня далеко не трогать.

0996

Какой-нибудь безмерный грешник…

Какой-нибудь знаменитый грешник, Любитель резать, предавать огню равным образом гнуть, Карманник, шкурник, кэгебешник, Секир-башка какой-нибудь, Который со временем ночи блудной Доцедит сто последних грамм И из головой, ото хмеля трудной, Пройдет сторонкой на Божий храм, Поверит милости Господней И отречется ото ворья, — Тебе неграмотный в таком случае с целью угодней, Но интереснее, нежели я.

Емелькой, Стенькой, Кудеяром Он мочь красть в области ночам Москву, спаленную пожаром, На просвет местным рифмачам; Стрелять несчастных соответственно темницам, Стоять возьми вышках лагерей, Похабно скалиться девицам, Терзать детей да матерей, Но чисто получай плахе, нате Голгофе, В кругу семьи, вслед за чашкой кофе Признает истину твою — И достаточно на текущий день а во раю.

Бог созиданья, Бог поступка, Водитель орд, меситель масс, Извечный ненавистник всего, ась? хрупко, Помилуй, почто тебе прежде нас? Нас, неграмотный тянувшихся ко оружью, Игравших во тихую игру, Почти вне вылазок наружу Сидевших на собственнном углу? Ваятель, цельный на ошметках глины, Погонщик мулов равным образом слонов, Делящий мироздание держи половины Без никаких полутонов,

Вершитель, вешатель, насильник, Строитель, двигатель, мастак, С рукой шершавой, как бы напильник, И лаской грубой, на правах наждак, Бог далеко не сомнений, да деяний, Кующий сталь, присматривающий скот, К чему ми отлично твоих сияний, На ась? глазом не окинуть твоих пустот, Роенье матовых жемчужин, Мерцанье раковин для дне? И моя особа тебе экий безвыгодный нужен, И твоя милость подобный никак не нужен мне.

0998

Одиннацатая положение

Опережай во игре получай одна четвертая хода, На совершенный ход, бери шаг, держи полшага, В дубак укройся рубищем юрода, Роскошной жертвой превзойди врага, Грозят тюрьмой — просись сверху гильотину, Грозят изгнаньем — прежде беги, Дай двоечка рубля просящему полтину И скинь ему вдогонку сапоги, Превысь предел, спасись с ливня во море, От вшей — на окопе. Гонят вслед Можай — В заполярная столица езжай. В мучении, во позоре, В безумии — в во всем опережай.

Я безграмотный просил бы многого. Всего-то — За время перед немоты кончить речь, Разрушить хижина из-за кальпа накануне налета, За момент по наводнения — поджечь, Проститься вместе с девкой, заранее нежели изменит, Поскольку трепушка — так же, что-то страна, И раньше, нежели государство меня оценит, Понять, сколько моя особа неграмотный лучше, нежели она; Расквасить нос, в школа того времени как недруг малограмотный тронет, Раздать запас, доколе невыгодный крадут, Из всех гостей уйти, в эту пору безграмотный гонят, И умереть, когда-никогда следовать мной придут.

0995

Мне мурашки по коже ползают населять да очень умереть…

Мне мороз по спине продирает проживать да мороз по спине продирает умереть. И там, равным образом в этом месте отпугивает бездна. Однако каста утварь, буква харчи Душе моей как прежде любезна.

Любезен наружность для свалку изо окон И разговор, идеже всё-таки окончательно знакомо, — затем, почто проживание самочки себя закон, А на смерти не имеется да сего закона.

Еще виды на что теплится во дому И ко телу льнет последняя рубашка. Молись следовать тех, Офелия, кому никак не мурашки по коже ползают жительствовать да защищать далеко не тяжко.

0995

Марш Экклезиастов

Не будем хвататься ради жизнь, Забудем что до слове "пощада", И рифмы никак не будем искать Для жизни: ей рифмы никак не надо. Мириться устала душа, Пружинить устала рессора. Не всякая век хороша. Да здравствует добрая ссора!

Когда назревает разрыв, Не станем просить об отсрочке. Соблазн многоточий забыв, Поймем предпочтение точки, Падения весёлый взлет И гордого люмпенства навык. Увидит — хозяйка приползет. Но не чета минус сих поправок.

Довольно! Прославим отказ От муторной, мусорной тяжбы, Похерить которую раз Почетней, нежели взять голыми руками дважды! Довольно примирять полюса, Не станем отыскивать компромисса — Улисс был большая лиса, Но хранитель был выгодно отличается Улисса.

И кабы вслед нами придут, Не станем спасаться на подвале — Довольно наш брат прятались тут, Пока нас ещё невыгодный искали. Посмеем когда-то посметь. Пускай оборвется цепочка: Наш подбор — красивая смерть И вечное упокоение некрасивая. Точка.

Не игра стоит свеч потерять голову душе Легендой ради выси да дали. Что хорош — по сию пору было уже. Чего автор сих строк ещё отнюдь не видали? Нам неча после этого прославлять, Помимо цветов сиречь пташек, Нам некого тогда оставлять, Помимо мучителей наших.

Не будем прицепляться вслед за жизнь, Когда держи неё замахнутся, И рифмы безграмотный будем искать Для жизни: равно приблизительно обойдутся. Пока а расставлена снедь И кенотрон во бутылку глядится — Не будем приставать ради смерть. Она нам ещё пригодится.

0995

Покойник приблизительно ото жизни отстает…

Покойник эдак ото жизни отстает, Что тысяча реалий во минута полночный Меж вами прямо встает И затрудняет общение заочный.

Ему неясно, кто именно кого родил, А тех, который умер, — новая проблема, — Он также отнюдь не встречал, в некоторых случаях бродил В пустынных кущах своего Эдема.

Он можно представить переспрашивает: как? Как твоя милость сказал? И новых сто понятий Ты полагается втолковать ему, дурак, Как лже- несть у вам других занятий,

Как мнимый невыгодный пора, махнув рукой На новостей немытую посуду, Сквозь плач шепнуть на ухо ему, какой Ужасный подсолнечная нас окружает на всяком шагу

И что несчастен мертвый, сколько теперь, Когда навек задернулась завеса, Здесь беззащитен был бы, можно подумать зверь, Забредший на место изо ночного леса.

И кроткое незнанье мертвеца — Кто из кем, какая власть, — ми беспричинно но жалко, Как старческие немощи отца: Дрожанье губ, очки, щетина, палка.

Я только лишь тем приголубиться могу, Что дремлющей душе, лишенной тела, В ее саду, на листве тож на снегу До новостей не имеется никакого дела,

Что памяти об мире суть лишен И что-нибудь моя ему досадна точность, И ужели в чем дело? с вежливости он О чем-то спросит — да забудет тотчас;

Что там, идеже наша вечная грызня Бессмысленна, да невыгодный грозна разруха, — Бредет симпатия вдаль, неграмотный смотря получи и распишись меня, Мои рыданья слушая вполуха.

0998

Человек лежит на метро…

Человек лежит на метро, В переходе в Тверскую. Врач хлопочет. Намело В высшая оценка минут толпу людскую. Бледный легаш — равно после этого менты — Разгоняет любопытных. Из-за вращение насилу-насилу видны Ноги на стоптанных ботинках, И жены надрывный рыдания Бьется на своды меловые. — Помер, что такое? ли? — Нет, живой. Хорошо, который да мы со тобой живые.

Этот белешенький переход, Где снуют чужие люди, Так похож нате страшный, тот, Из дешевой книжки Муди, По которому грудь (Ты на правах хочешь — пишущий эти строки малограмотный верю) Устремляется, спеша, Словно электричка в соответствии с тоннелю, Покидая совершенно навек, Но на пути ещё гадая, Что после — появление ли наверх Или пролет другая, Где такого склада а меловый — Благо сгубить во избытке — Низкий ожив надо головой И ужас второстепенный попытки. Страшно, мороз по спине продирает нам, живым, Стыдно сего испуга — Оттого-то норовим Мимо, мимо, корешок следовать друга Хваткой мертвою, бойкий Уцепившись крепко, крепко. Что вслед подлость, Боже мой, Это бегство, буква сцепка! Но почти завывание иностранный беды В нежели ещё приискивать опоры? О, кротовые ходы, О, подпочвенные норы, Где смешаемся не без; толпой, Беспросветной равно безвидной, Жизнью связаны от тобой, Словно тайною постыдной.

0995

Новая графология

Ключом безграмотный мысля овладеть, Ни через окно подглядеть, Ни зренье робкое продеть В глазочек замочный, — Устав во неведенье страдать, Берусь за почерку гадать, Хоть сие опыт, приближенно сказать, Опять заочный.

О сей почерк! О позер! Виньетка, вымарка, узор, Мелькают контуры озер, Бутонов, почек, Рельефы пустошей, столиц, Черты сливающихся лиц, Мокриц, блудниц, бойниц, больниц… Красивый почерк.

В нем полноправно прижилась Колючей проволоки вязь, В нем дышит ярость, накалясь До перестрелок; Из четких "т" торчит топор, И "о" нацелились на упор; Он неразборчив впредь до этих пор, Но симпатия безграмотный мелок.

Любя по отдельности голова да вкус, Я бедно верю на их союз (Как верят, может быть, француз Иль бундес хмурый): Ты пишешь левою ногой, Пургой, нагайкой, кочергой, Ты занимаешься другой Литературой.

Ты ценишь сильные слова И из бою взятые права. Перед тобою по сию пору — трава, Что слабосильно. К бойцам, страшащимся конца, Ты в свой черед безвыгодный склонишь лица. Ты мучим званием отца, Но любишь сына.

Во уклонение вранья Я всех сужу в соответствии с букве "Я", Что смотрит, предписание затая, Чуть исподлобья: В ней откровенье всех творцов И проговорка всех писцов, И чуть она, во конце концов, Твое подобье.

Вот ковыляет, хоть сколько-нибудь жива, На тонких ножках голова, Хрома держи обе равно крива, Как орф травимый, Но что-нибудь вслед гордость, Боже мой, В ее неловкости самой, В ее отдельности прямой, Непоправимой!

По ней-то судя, сообразно кривой, Что, что забвенный часовой, Торчит по-над топью равным образом травой Окрестной речи, Мы, неравно стену пробурить И чаевничание покрепче заварить, Найдем по части нежели поговорить При личной встрече.

0000

Ты неотменно сдохнешь, мамой клянусь богами…

Ты несомненно сдохнешь, воистину богами. Так говорю, отбросив завершающий стыд. Все платежи нате свете красны долгами. Я тебе должен, однако ми отнюдь не придется мстить. Мне наплевать, зачем эпоха тебя состарит, Прежде нежели сможет выпихнуть во поднебесная иной: Ты будет сдохнешь. И сие станется Платой вслед то, в чем дело? сделали вам со мной.

Ты безусловно сдохнешь, пусть себя на здоровье нескоро, Дергаясь ото удушья, пустив мочу, Сдохнешь равным образом ты, посмевший — же нет, ни слова. Сдохнешь да ты, добивший — а нет, молчу. Общая казнь, которою никак не отменишь, Общая воздаяние следовать вполне текущий дендрарий земной. Впрочем, да самопроизвольно мы сдохну. Но сие сдача После того, зачем сделали ваша милость со мной.

0995

Ведь прощаем ты да я нынешний Содом…

Ведь прощаем пишущий сии строки оный Содом Словоблудья, раденья, разврата — Ибо знаем, какая потом На него наступила расплата.

Им Отчизна не принимая во внимание нас воздает. Заигравшихся, нам ли репрессировать их — Гимназистов, глотающих йод И читающих "Пол равным образом характер",

Гимназисток, курсисток, мегер, Фам-фаталь — воплощенье порока, Неразборчивый расейский модерн Пополам вместе с рокайль равно барокко.

Ведь прощаем но ты да я моветон В их пророчествах глада равным образом труса, — Ибо то, что такое? произошло потом, Оказалось следовать рамками вкуса.

Ведь прощаем а пишущий сии строки Кузмину И его недалекому другу Ту невинную, на общем, вину, Что ныне бы стала во заслугу.

Бурно краток, лишне щедр, Бедный век, гимназист чародея Вызвал тартар изо удушливых недр И глядит получай него, холодея.

И гляжу бог ведает куда, Размышляя на готическом стиле — Какова ж сие хорэ беда, За которую нас бы простили.

0000

Смерть никак не любит смертолюбов…

Смерть далеко не любит смертолюбов, Призывателей конца. Любит зодчих, лесорубов, Горца, ратника, бойца.

Глядь, другой изо некрофилов, С виду существенное гнилье, Тянет столетие мафусаилов — Не докличется ее.

Жизнь никак не любит жизнелюбов, Ей претит растроганный вой, Пухлость щек равно тип-топ раструбов Их команды духовой.

Несмотря для всю науку, Пресмыкаясь держи полу, Все губами ловят руку, Шлейф, каблук, подол, полу.

Вот да ваш покорный слуга виюсь в прахе, О подачке хлопоча: О кивке, ресничном взмахе, О платке из ее плеча.

Дай так например цветок запоздалый Мне по мнению милости своей — Не через щедрости, пожалуй, От брезгливости скорей.

Ах, цветочек мой, цветочек! Отказаться разве? Но В самой длинной изо цепочек Ты последнее звено.

Под тобою — всего лишь почва, Гниль равно камень, агатовый цвет, За каким — автор знаю согласно правилам — Ни тепла, ни света нет.

Ах, цветочек моего прекрасный! Чуя смертную межу, В число тревожный, праздник ненастный Ты дрожишь — да ваш покорнейший слуга дрожу,

Как продолжатель нелюбимый В неприветливом дому У хозяйки нелюдимой, Чуждой сердцу моему.

0001

Нет, медянка выгодно отличается эти, из модерном равным образом постмодерном…

Нет, уже вернее эти, из модерном равно постмодерном, С их болотным светом, гнилушечным равным образом неверным, С безразличием для полумесяцам равным образом крестам, С их ездой получай Запад равно чтением лекций там, —

Но олигодон паче весь сии битые разрозненно гуру, Относительность всех вещей, за вычетом шкуру, Недотыкомство, оборзевшее меньшинство И отлов славистов за трое получи одного.

Этот обгорелый век, подцвеченный серебрянкой, Женоклуб, кормящийся сплетней да перебранкой, Декаданс, деграданс, Дез-Эссент, перекорм, зевок, Череда подмен, радостный ничевок,

Престарелые сластолюбцы, сонные дети, Гниль да плесень, мелочь равно гниль, — а контия отличается как небо через земли эти, С распродажей слов, следовать какие гроша невыгодный дашь После всех взаимных продаж равно перепродаж.

И хоть бы с попранья норм равным образом забвенья правил Вырастает все, сколько автор им противопоставил, И из-за заполночь забвенья норм да попранья прав Настает рассвет, кто завсегда кровав,

Ибо вольность спокон века неволе койка стелила, Властелина попервоначалу лепят с пластилина, А литоринх по прошествии симпатия передушит нас, как бы котят, — Но олигодон отпустило эти, они никак не убьют хоть б.

Я устал через страхов прижизненных равным образом загробных. Одиночка, вхолостую тянувшийся ко большинству, Я давнёшенько отнюдь не ищу получи свете себя подобных. Хорошо, в чем дело? есть подобную. Тем живу.

Я издревле безграмотный завишу с частных равно общих мнений, Мне отбою нет получи весь ради целое своего ума, Я привык распространяться с данностей, беспричинно почто ми не Привыкать избирать меж двумя сортами дерьма.

И медянка паче до этого времени сии Поплавские, Сологубы, Асфодели, желтофиоли, доски судьбы, — Чем железные ваши когорты, медные трубы, Золотые кокарды равным образом цинковые гробы.

0996

Со временем моя персона бы прижился да тут…

Со временем автор бы прижился равным образом тут, Где гордые пальмы равно и так сказать растут — Столпы поредевшей дружины, — Пятнают короткою тенью пески, Но тем да горды, сколько отнюдь не настолько высоки, Сколь пыльны, жестки равным образом двужильны.

Восток жестковыйный! Терпенье равно злость, Топорная лакейство да широкая кость, И зверства, безграмотный видные вчуже, И страшный его — ото нужды накануне вражды — Мне беспричинно образцово, до конца чужды, Что ажно прекрасны снаружи.

Текучие знаки ползут за строке, Тягучие сласти текут нате лотке, Темнеет резко да рано, И лавина со пустыней соседствует так, Как упоение полдневных собак да зевак — С безводной твердыней Корана.

Я знаю ритмический текущий прибой: Как неравно бы глас, знаменующий не без; тобой Безжалостным слогом запрета, Не веря, что такое? слышат, долбя да долбя, Упрямым повтором являя себя, Не ждал ни любви, ни ответа.

И Бог ми порой понятней чужой, Завесивший избранный нестандартный лепта паранджой Да байей в области самые пятки, Палящий, на правах печет надо резной белизной, — Чем собственный, лиственный, зыбкий, сквозной, Со мной играющий на прятки.

С чуждый безвыгодный мешает ни робость, ни стыд. Как дивно, в духе звездно, во вкусе устрашающе блестит Узорчатый антиминс надо пустыней! Как сладковато чужого далеко не смыслить языка И слышать безумный, равно как внутренний голос вожака, Пронзительный визг муэдзиний!

И ежели Восток — благодаря тому никак не Восток? Чем чуже чужбина, тем больше восторг, Тем громче лад басурманский, Где, бережок песочный на вывеску просолив, Лежит исламский оливково-зеленый залив И месячишко висит мусульманский.

0998

Океан сверху Брайтоне

Совок бессмертен. Что ему Гекуба? Не отрывая мундштука с губ, Трубит трубач, равным образом воет с раструба Вершина, обреченная сверху сруб.

Вселенской лажи вонь тошнотворный, Чужой толпы глуховатый водоворот, Над ним дурилка летает непокорный И черт знает что неприличное орет.

Какой соображение — из-под родного спуда Сбежать семо равным образом выкусать эту пядь? Была ловля кататься прочь отсюда оттуда, Чтоб тогда учинить Жмеринку опять.

Развал газет, кирпичные кварталы, Убогий маневр вчерашнего ворья… О баритон крови, внушение картавый! Как крайне мне, в чем дело? сие кровища моя.

Трубит труба. Но там, идеже меж домами Едва обозначается просвет, — Там нечто есть, невидимое нами. Там отчего-то есть. Не может быть, ась? нет.

Там океан. Над ним заход вполнеба. Морщины зыби получи его челе. Он вынужден быть, — торчащий немо И во этой безысходной толчее.

Душа моя, равным образом твоя милость невыгодный веришь чуду, Но знаешь: из-за чертой, ради пустотой — Там океан. Его дыханье всюду, Как на этой жизни — дуновенье той.

Трубит труба, равным образом во сумеречном гаме, Извечную обиду затая, Чужая живот толкается локтями — Как мурашки по коже ползают мне, что-нибудь сие житьё моя!

Но там, идеже тлеют полосы заката Хвостами поднебесных игуан — Там черт-те что обрывается куда-то, где черт знает что есть. И сие — океан.

0995

Под бременем всякой утраты…

Под бременем всякой утраты, Под тяжестью вечной вины Мне видятся южные кадры — Еще предварительно гражданской войны.

Люблю крепость порядка, Чепцы да шкатулки старух, Молитвенник, смердящий сладко, Вечерние чтения вслух.

Мне нравятся сии южанки, Кумиры друзей да врагов, Пожизненные каторжанки Старинных своих очагов.

Все сии О"Хары изо Тары, — И кажется, бунту сродни Покорность, вместе с которой удары Судьбы принимают они.

Мне ведома буква потворство — Терпение, честь, прямота, — И сия ехидная складка Решительно сжатого рта.

Я также с этой породы, Мне дороги обстановка да снедь, Я в свой черед неграмотный знаю свободы, Помимо свободы терпеть.

Когда твоя полки полукружьем Мне застила всё окоем, Я всего-навсего твоим а оружьем Сражался в равнина твоем.

И буду истрепаться понемногу, И может быть, борзо пойму, Что только лишь на покорности Богу И кроется извещение ему.

0998

Свежесть

Люблю тебя, военная диорама, Сокровище приморского городка, Чей пристань — давным-давно сейчас рукопашная стального хлама, Из гордости никак не списанного пока.

Мундир пригнан, усы скобкой, равно всегда лица Красны через храбрости равным образом счастья, равно как ото вина. На горизонте восходит хорс Аустерлица, На правом фланге видны флеши Бородина.

Люблю воинственную живость, точней — свежесть. Развернутый строй, люблю твой строгий, грациозный вид. Швед, русский, иностранец — колет, рубит, скрежет, И даже если агасфер по неизвестной причине такое норовит.

Гудит барабан, да кавал во отклик свистит равно дразнится. Исход батальи висит возьми нитке ее свистка. — Скажи, сестра, пишущий эти строки буду жить? — Какая разница, Зато взгляни, что за пейзаж! — говорит сестра.

Пейзаж — праздник: круглы, упруги дымки пушек. Кого-то режет жизнерадостный асклепий Пирогов. Он призывает прогнать врагу свинцовых плюшек И начиненных горючей смесью пирогов.

На правом фланге достаточно Суворов черточка Нахимов, Сквозь хлебогрызка Жуков черточка Кутузов ему грубит, По центру приятельница нужно -де Толли и, макинтош накинув, О чем-то спорит не без; Багратионом, однако оный убит.

Гремит гулко, орет браво, трещит сухо. Японцы во шоке. Отряд китайцев бежит вспять. Бабах слева! хлоп справа! Хлестнул ухо Выстрел, равно здесь но ему на противоречие хлестнули пять.

На первом плане наша сестра видим шаг вахмистра Добченко: Фуражка сбита, груди открыта, во менструация рот. В нежели заключался поступок — забыто, равно это, во общем-то, Не умаляет заслуг героя. Наоборот.

На среднем плане ты да я видим таран батареи Тушина, Тушин сидит, артиллерия забыв, фляжку открыв. Поскольку турецкая дефензива да что-то около разрушена, Он отказался их добивать, равно сие прорыв.

На заднем плане несложно замечать сестру Тату — Правее флешей Бородина, левей скирд. Она по-под вражеским огнем дает солдату: Один считает, в чем дело? наркоз, иной — ась? спирт.

Вдали — море, синь зыби, сыпучка пляжей, Фрегат "Страшный" будь по-твоему во гавань: пробит ют. Эсминец "Наш" таранит край миноносцу "Вражий", А крейсер "Грек" по рукам ко дну, да всегда поют.

Свежесть сражения! Праздник войны! Азарт свободы! Какой блеск, который-нибудь сочный лазуревый цвет! Курортники делают ставки, пьют воды. Правее вам можете понимать пивбар "Корвет".

Там ко вашим услугам охра, лазурь, белила, Кровь со молоком, текила, кола, квас, Гибель Помпеи, нанятие Зимнего, наступление Берлина, Битва ради Рим: на конечном итоге постоянно интересах вас.

Вот так, бывало, зимой, утром, в эту пору молод, Выходишь с в родных местах возлюбленной налегке — И ясность смерти, чистый стоический холод Пройдет, наравне бритва, объединение шее равным образом по мнению щеке.

"Пинь-пинь-тарарах!" — красиво бери ветке. Где твое жало, Где твоя строгость, строга госпожа? Все ранее было, а сего никак не бывало. Жизнь — духота. Смерть склифосовский нам свежа.

0001

IV.

Времена годы

0. Подражание Пастернаку

Чуть ночь, они топили печь. Шел август. Ночи были влажны. Сначала клали, чтоб разжечь, Щепу, лучину, ширпотреб бумажный.

Жарка, уютна, горяча, Среди густеющего мрака Она горела, наравне свеча Из "Зимней ночи" Пастернака.

Отдавшись первому теплу И запахам поволока равно прели, Они сидели в полу И, взявшись вслед за руки, смотрели.

…Чуть ночь, они топили печь. Дрова безграмотный махом занимались, И долго, хуй тем что лечь, Они растопкой занимались.

Дрова успели отсыреть В мешке у входа держи террасу, Их неохота гореть Рождало затруднений массу,

Но путем порядком минут Огонь сейчас крепчал, помедлив, И насилу слышный плоский гул Рождался во багроватых недрах.

Дым тень менял И с трубы клубился книзу, Дождь припускал объединение временам, Стучал объединение крыше, соответственно карнизу,

Не уставал листву листать Своим касанием бесплотным, И взяв два раза слаще было спать В струистом шелесте дремотном.

…Чуть ночь, они топили печь. Плясали тени по части обоям. Огня лепечущая речь Была понятна им обоим.

Помешивали кочергой Печное пышущее чрево, И отнюдь не жил дальше сам черт второй — Леса с правой стороны равным образом налево,

Лишь дождь, в духе полночный ткач, Прошил до странному наитью Глухую безветрие окрестных дач Своею шелестящей нитью.

Казалось, сезон началась. В июле дачники бежали И во сии дни, дождя боясь, Сюда с отнюдь не наезжали, —

Весь мир, выключая их жилья, Был наравне бы вынесен после скобку, — Но прогорали уголья. И некто вставал сложить заслонку.

…Чуть ночь, они топили печь, И во отблесках ее свеченья Плясали тени пакши равно плеч, Как во время оно — судьбы скрещенья.

Волна пахучего тепла, Что веяла дымком равным образом прелью, Чуть, колебалась да плыла Над полом, креслом, по-над постелью,

Над старой вазочкой цветной, В которой флоксы доживали, И надо оплывшею свечой, Которую никак не зажигали.

0988

0. Преждевременная автоэпитафия

Весенний центральный дождь. Вечерний сахарный час, Когда до сей времени светло, хотя потемнеет скоро. По мокрой мостовой течет густо-зеленый глаз Приветствующего троллейвоз светофора, Лиловый сумрак прозрачен, да уже Горит одно расстояние в пятом этаже.

Горит одно окно, да ласковый соломенный свет, Лимонно-золотой, целесообразно на квадрате рамы, Вот словно сварог прорвало усилился — ему равным образом положение нет: Горит! Там девоха разучивает гаммы В уютной комнате, равным образом нотная тетрадь Стоит развернута. Сыграет равно опять Сначала. Дождь да стекло. Потеки сверху стекле — Забылись от осени… И во каждом изо потеков Дробится светофор. Под лампой, сверху столе Лежит пенал да распорядок уроков, А ныне музыка. Заданье. За дверьми — Тишь уважения. И снова-здорово до-ре-ми.

Она играет. Дождь. Сиреневая тьма Все гуще. Окна разгораются, равным образом гляди их Все больше. Теплый сияние ложится бери тома На полке, ради стеклом, во старинных переплетах, На руки, фоно и, кажется, нате звук, Что как равным образом легко и просто струится из-под рук.

И по новой соль-ля-си… Соседнее окошко — Как чуть свет все темнеется на апреле! — Доселе темное, в эту пору освещено: Горит! Там мальчишка клеит сборные модели: Могучий самолет, раскинувший крыла, Почти законченный, есть смысл середь стола.

Лишь гаммы следовать стеной — да для ним привычен слушок — Дождем перевиты, струятся монотонно. Свет лампы. На столе — пикет любимых слуг: Напильник, ножницы, флакончик ацетона, Распространяющий так едкий аромат, Что сборную моделирующее устройство родаки бранят.

А ради окном темно. Уже будь по-твоему для шести. Работа кончена. Как бы отделанный ко старту — Картинку для шверц об эту пору подрубить под корень — Пластмассовый махина воздвигнут получи подставку И чуток качается, до этих пор неграмотный веря сам, Что такого типа гениальный человек взлетает ко небесам.

…Дождливый переплеск равным образом капеж перепляс — Осенний тубафон соответственно стеклам, за карнизу, И мальчуга слушает. Он ходит на центральный класс И держит девочку вслед за врушку да подлизу, Которой вредничать — единственная цель, А может быть, без ума да носит ей портфель.

Внутри тепло, уют… Но равным образом наружно — блеск Фар, первых фонарей, ночного ксилофона Негромкий перестук, жидкий влажный блеск Дождя, дрожанье луж, миганье светофора, Роенье тайных сил, разбуженных весной, — Так дышит встающий нате ноги больной.

Спи! Минул перелом; означен поворот К выздоравлению, равно выступает мелко На коже лба равно щек безразличный налет — Пот безграмотный горячечный. Усни равным образом ты, сиделка: Дыхание его спокойно, симпатия живет, Он дышит, наравне земля, когда-когда растает лед.

О, тишина апрельская, обманчивая тишь! Работа тайных сил неслышна равным образом незрима, И быстро тополя окутает, глядишь, Волна зеленого, пленительного дыма, И высохнет асфальт, равно среди двора По первым классикам проскачет детвора.

А вдогон довольно ночь, а вслед за этим склифосовский день, И жизнь, дарующая все, в чем дело? обещала, Прекрасная, во вкусе дождь, как бы тополь, что сирень, А вдогонку будет… врешь! по отношению извините! начни сначала! Ведь да не сделаете сие обитель блаженных — далеко не самый правильный знак, Что постоянно прийти для концу далеко не может без затей так!

…Я знаю, аюшки? равно автор когда-нибудь умру, И если, в духе на одном рассказике Катерли, Мы, обнесенные сверху грустном сем пиру, Там получаем все, что-что бы на этом месте хотели, И совершенно исполнится, зачем ни пожелай, — Хочу, так чтобы со мной остался нынешний рай:

Весенний основной дождь, сумеречный сладкий до неприятного час, Когда пока что светло, да потемнеет скоро, Сиреневая тьма, американский рубль мочливый глаз Приветствующего троллейвоз светофора,

И нотная тетрадь, равным образом книги, да портфель, И гаммы вслед за спиной, равным образом сборная модель.

0988

0. Октябрь

Подобен клетчатой торпеде Вареный базарный початок, И малец в велосипеде Уже безвыгодный ездит минуя перчаток, Ночной туман, дыханье со паром, Поля пусты, нить пестры, И опадание глядит распадом, Разладом веток равно листвы.

Октябрь, тревожное томленье, Конец тепла, обрезки бедный, Включившееся отопленье, Холодный рулевое колесо велосипедный, Привычный шар земной зыбуч да шаток И самовольно себя безвыгодный узнает: Круженье листьев, курток, шапок, Разрыв, распад, разбег, разлет.

Октябрь, параклаз причин равным образом следствий, Непрочность на фолиант равно зыбучесть во этом, Пугающая, точно бы во детстве, Когда безвыгодный сходится не без; ответом. Все кувырком, да лоб широк невыгодный сладит: Отступит там, споткнется тут… Разбеги пар, крушенья свадеб, И листья жгут, равным образом снега ждут…

Сухими листьями лопочет, Нагими прутьями лепечет, И ни плошки сделано малограмотный хочет, И самопроизвольно себя противоречит, — Мир перепуган да встревожен, Разбит, раздерган криво равным образом вкось… И что ни говори неграмотный безнадежен, Поскольку наша сестра сызнова безграмотный врозь.

0989

0

Теплый бал холодного дня. Ветер, оттепель, пенье сирены. Не дразни меня, хорош вместе с меня, Мы видали твои перемены! Не смущай меня, оттепель. Не Обольщай поворотами для лету. Я родился на холодной стране. Честь мала, же безвыгодный поезжай так например эту.

Только сикушник никак не любил никогда Этой пасмурной, брезжущей хмури, Голых веток равно голого льда, Голой правды относительно собственной шкуре. Я сбегу на сей холод. Зане От соблазнов, грозящих устоям, Мы укроемся на русской зиме: Здесь наша сестра стоим того, в чем дело? стоим.

Вот пространство, идеже некоторый живой, Словно во пику пустому простору, Обрастает тройственный кожурой, Обращается на малую спору. Ненавижу осеннюю дрожь На границе надежды равно стужи: Не буди меня больше. Не трожь. Сделай так, ради малограмотный было хуже.

Там, идеже вековечный январь нате дворе, Лед объединение улицам, шапки сообразно крышам, Там я выживем, на тесной норе, И тепла себя самочки надышим. Как берлогу, поземку, пургу Не не надышаться на кого нашей северной музе? Дети будут дуться получи снегу, Ибо допубертатность со смертью во союзе.

Здравствуй, Родина! В дали твоей Лучше скопиздохнуться что дозволено бесследней. Приюти меня здесь. Обогрей Стужей гибельной, правдой последней. Ненавистник прошлый твой, Сын отверженный, антагонист благодарный, — Только этому верю: родной Тьме египетской, ночи полярной.

0997

Снова таянье, маянье, шорох…

Снова таянье, маянье, шорох, Лень равно расслабление азы весны: Словно привилегия на пустых разговорах Нечувствительно число провести.

Хладноблещущий стук имперский, Оплывая, линяя, гния, Превратится на тупой, богомерзкий, Но освежающий погулянки бытия.

Но безграмотный эдак а ли неотвратимо Перешли автор сих строк полгода назад От осеннего горького дыма В неподвижный, погибший ад?

На свинцовые сии белила, На холодные сии меха Поднимается равная сила (Для которой автор этих строк также блоха).

В этом кушать любострастность вздымать — Наблюдать вслед исходами драк, И подскакивать от визгом бери месте, И подзуживать: приблизительно его, так!

На Фонтанке, держи Волге равно Каме, Где чернеют на снегу полыньи, Воздается чужими руками За промерзшие прах мои.

Право, нам ли безграмотный ведать, какая Разольется вселенская грязь, Как зачавкает дерн, размокая, Снежно-талою влагой давясь?

Это пирушка пауков многоногих, Бенефис комаров равно червей. Справедливость — словечушко ради убогих. Равновесие — достаточно верней.

Это оттепель, ростепель, сводня, Сор да ветошь в речной быстрине, Это страшная во сколько Господня, Что нате нашей на срок стороне.

0000

Весна! Домучились да мы…

Весна! Домучились равно мы До радостной поры. Шлепки да остальные шумы Вернулись умереть и никак не встать дворы, И владыка природы, обретя Способность двигаться, хотя И спотыкаясь, как бы дитя, — Выходит с норы.

Мороз — угрюмый, в духе монах, И злой, наравне крокодил, — Ему готовил неограниченный швах, Но, знать, никак не уследил. И видишь некто выполз, троглодит, И не без; умилением глядит — Из милосердья неграмотный добит, Но мнит, что такое? победил.

Ходячий символ, знак, тотем! Связующая нить Меж тем, что-нибудь может быть, равным образом тем, Чего безграмотный может быть! Заросший, выброшенный женой, Но выжил, выжил. Боже муж — Какая стервоза все в равной степени кто живой, Когда спирт хочет жить!

Весна! Ликующая грязь, Роенье, пузыри… Земная черт поднялась — Их всего позови: Чуть отпустило, однако опять Готовы жрать, строгать, сновать И поселять любую пядь Подтаявшей земли.

Бродило бродит. Гниль гниет. Ожившая вода, Кусками скидывая лед, Снует туда-сюда. В бреду всеобщего родства Кустам мерещится листва. Зюйд-вест — дыханье божества — Качает провода.

Горит закат. Квадрат окна Блуждает в области стене. Усталый возлюбленный равным образом вместе с ним она Лежат получи и распишись простыне. Зловонный, дышащий, густой, Кипящий похотью настой, Живая, лживая, постой, Дай испытать удовольствие ми

Не хлорной известью зимы, Не борной кислотой, Не заоконной, полной тьмы Узорной мерзлотой, Но жадным ростом дрожжевым, Асфальтным блеском дождевым, Живого на пороге неживым Позорной правотой.

0999

Всякий раз, во вкусе пойдет поверток для весне…

Всякий раз, равно как пойдет поверток ко весне От зимы постылой, Кто-то любезный думает о мне Со страшной силой. Чей-то соображение хоть куда после мной следит, Припекая щеку. Сигарета чувствует — да чудит, Обгорая сбоку. Кто-то далее спустится на переход, В толпе окликнет, Или детским именем назовет, Потом хихикнет, Тенью ветки ляжет возьми потолок, Чирикнет птичкой, То подбросит двушку, ведь коробок С последней спичкой — За моим томленьем равным образом суетой Следит украдкой: Словно неожиданно не иголка золотой, Но ради подкладкой. То ли ты, малограмотный встреченная пока В дольный юдоли, Опекаешь, значит, издалека, Чтоб дожил, который ли, — То ли заправду вслед за мной наблюдает Бог Своим взором ясным: То подбросит двушку, ведь коробок, То содержание из маслом, Ибо инда самый некрасивый поэт, В общем равно целом, Подтверждает неизгладимый приоритет Души по-над телом. 0993

Сирень проклятая, черемуха чумная…

Сирень проклятая, черемуха чумная, Щепоть каштанная, рассада получай окне, Шин шелест, лепет уст, ненастье на начале мая Опять меня дурят, визир сбивая мне, Надеясь обернуть привычного ко безлюдью, Бесцветью, холоду, отмене всех щедрот — В того же, прежнего, от распахнутою грудью, Хватающего ртом, зависящего от, Хотящего всего, бери что-то хватит глаза, Идущего восвояси ото девки поутру; Из неучастника, изо рыцаря отказа Пытаясь создать вступившего во игру. Вся сия шушара не без; утра перед полшестого — Прикрытья, ширмочки, соцветья, сватовство — Пытает в отделение меня, полуживого, И в дальнейшем малограмотный нужного, да после этого безвыгодный своего.

0999

…Меж тем июнь, равным образом букет лип равно гари…

…Меж тем июнь, да благовоние лип да гари Доносится вместе с бульвара бери балкон К скоро сближающейся паре; Небесный сводик расплавился белком Вокруг желтка палящего светила; Застольный гул; хватило первых фраз, А тогда всей квартиры малограмотный хватило. Ушли попыхивать равным образом курят беспристрастный час.

Предчувствие любви об эту пору Томит единаче мучительней, пока По взору, разговору, спору, вздору В соседе прозреваешь двойника. Так загородный дворец полгода заколочен, Но очки рвут — да Господи прости, Какая прозопальгия скрипучая! А впрочем, Все очень получи и распишись пороге тридцати, Когда да вонь лип, да черноголовый битум, И летнего бульвара звукоряд Окутаны туманцем ядовитым: Москва, жара, торфяники горят.

Меж тем равным образом ночь. Пускай нам хватает такта (А остальным собравшимся — вина) Не видеть того простого факта, Что дьявол женат равно замужем она: Пусть хоть нет. Спроси себя, легко и просто ли Сдирать из души такую кожуру, Попав с пустоты на такое поле Чужого притяжения? Жару Сменяет холодок, да наша пара, Обнявшись равным образом мечтательно куря, Глядит туда, идеже бери углу бульвара Листва сияет во свете фонаря.

Дадим им шанс? Дадим. Пускай нате муку — Надежда перед этих пор у нас во крови. Оставь меня, пусти, пусти ми руку, Пусти ми душу, душу никак не трави, — Я знаю все. И этаким всезнайкой, Цедя чаек, слежу по причине стола, Как отечественный царица прощается от хозяйкой (Жалеющей уже, что-нибудь позвала) — И позже затянувшейся беседы Выходит во ночь, на московские сады, С неясным ощущением победы И ясным ощущением беды.

0996

Тоталитарное лето! Полурасплавленный глаз…

Тоталитарное лето! Полурасплавленный глаз Блекло-янтарного цвета, стойком устремленный на нас. Господи, в духе припекает настоящий романический догляд, Как от высоты опекает отечественный анемичный разлад! Крайности не принимая во внимание середины. Черные пятна теней. Скатерть изо белой холстины равно георгины получай ней. Все бери ножах, нате контрастах. Время опасных измен — И дурновкусных, да страстных, пахнущих пудрой "Кармен".

О классицизм санаторный, мнимый сад, Правильный обетованная земля рукотворный лестниц, беседок, дриад, Гипсовый рожочек изобильный, пыльный, идеже пугало бахчевой Льнет ко виноградине стильной со голову величиной. Фото от приветом с столица курортов (в горнорудный марина около Луне Вдет сильный рабочий, тогда органичный вполне). Все симметрично да ярко. Красок равным образом воздуха пир. Лето! Просторная очелье во здании стиля вампир, В здании, идеже обитают лишь герои труда — Вскорости их похватают да уведут во никуда, Тем да закончится сие гордое от вместе родство, Краткое — таково во всяком случае равно титанида длится лишь ничего.

Но да легкость какая! Только по-под взглядом отца! В парках воздушного рая, во мраморных недрах дворца, В радостных пятнах пилоток, во пышном цветенье садов, В гулкой прохладе высоток пятидесятых годов, В парках, открытых эстрадах (лекции, танцы, кино), В фильме, которого для запах далеко не переносишь давно. Белые юноши из горном, рослые девы вместе с веслом! В схватке от любым непокорным житьё побеждает числом. Патерналистское лето! Свежий, большой Эдем! Строгая лакомство запрета! Место около солнцем, подо тем Всех припекающим взглядом, что-нибудь обливает чистюль Жарким своим шоколадом фабрики "Красный Июль"!

Неотменимого зноя неощутимая боль. Кто ты? Тебя автор безвыгодный знаю. Ты меня знаешь? Яволь. Хочешь — издам интересах примера, если ноту возьму, Радостный ура пионера: здравствуй, пьяный ко всему! Коитус лени равным образом стали, любезный моего мезозой! Тучи надо городом встали, во воздухе пахнет грозой. Сменою беглому маю отчего-то клубится вдали. Все, узнаю, принимаю, истосковался. Пали.

0999

О какая страшная, черная, грозовая…

О какая страшная, черная, грозовая Расползается, уподобленная блину, Надвигается, буро-желтую разевая, Поглотив закат, вытянувшись во всю длину кайфовый всю длину.

О вроде стихло все, в духе дрожит, что ряшка корежит, И каковой холодный саман в середине живота! Вот теперь-то наша сестра да увидим, который аюшки? может И ась? который стоит, равным образом кто такой с нас вшивота.

Наконец-то я постоянно узнаем, да мiровая поделен — Не получай тех, который царь зверей либо — либо прав, отнюдь не получай блистает своим отсутствием да да, Но нате тех, который спасется во тени своих богаделен, И получи тех, кто такой еще безграмотный денется никуда.

Шелестит порывами. Тень ползет объединение газонам. Гром куражится, по образу захватчик, входя во село. Пахнет пылью, бензином, кровью, дерьмом, озоном, Все непропорционально — озоном, озоном сильней всего.

0999

Жаль ми тех, чья юношество попала…

Жаль ми тех, чья юношество попала На эпоху перемен. Место раскаленного металла Заступает полимер.

Дружба ми неграмотный похоже опорой. В мире по сию пору просторней, однако тесней. Хуже недостает нет слов во всех отношениях оказаться одинаковым не без; эпохой: Можно помереть с со ней.

В нехолодный соломенный число брожу за парку Октября двадцатого числа. То ли общежитие моя пошла насмарку, То ли без затей малолетство прошла.

Жаль, что-то моя особа случился на этом месте На исходе славных лет. Жаль, сколько наша сестра в эту пору стареем вместе: Резонанс такой, сколько мочи нет.

Так пишу стихом нерасторопным, Горько-едким, во вкусе осенний дым, Слуцкого хореем пятистопным, На одну стопу хромым.

Жалко бесполезного запала И осеннего тепла. Жаль ми тех, чья Родина пропала. Жаль ми тех, чья юношество прошла.

0998

Я неграмотный был на жизни счастлив ни минуты…

Я малограмотный был во жизни счастлив ни минуты. Все было у меня неграмотный по-людски. Любой муж акт опутывали путы Самосознанья, страха да тоски.

За до этого времени уплачивать — моя прерогатива. Мой макет — персидская княжна. А на дело если жребий ми нежели платила, То отпустило бы возлюбленная была должна.

Мне ни аза безграмотный накопили строчки, В который валюте их ни оцени… Но клейкие баксы листочки?! Ах да, листочки. Разве зачем они.

На плутовстве меня ловили плуты, Жестокостью корили палачи. Я далеко не был на жизни счастлив ни минуты! — А я? Со мной? — А твоя милость не выделяя частностей молчи!

Гремя огнем, сверкая блеском стали, Меня давили — Господи, увидь! — И предварительно этих пор гнести далеко не перестали, Хотя затем лишше нет смысла давить.

Не сняли скальпа, никак не отбили почки, Но душу превратили на решето… А клейкие деньги листочки?! Ну да, листочки. Но зато, зато —

Я безвыгодный был на жизни! счастлив! ни минуты! Я во огнь кидался с огня! На двадцать планирование усталости равным образом смуты Найдется ль период покоя у меня?

Во ми подозревали целое пороки, Публично выставляли во неглиже, А во жизни этак учили, почто уроки Могли неграмотный сослужить службу ми уже.

Я вовек был звеном на чужбинный цепочке, В иноземный упряжке — загнанным конем… Но клейкие деньги листочки?! — О Господи! Гори они огнем! —

И как-никак сгорят! Как токмо верхний этаж лето И смелость распада справит торжество, Их обман чувств на аллеях вдохновит поэта На пару строк относительно бренности всего.

И неравно не возбраняется модифицировать планиду, Простить измену, обмануть врага Иль по сию пору терпеть, неграмотный подавая виду, — То вместе с сим далеко не поделать ни фига.

…Катают кукол розовые дочки, Из прутьев стрелы ладят сыновья… Горят, горят баксы листочки! Какого счастья ждал сверху свете я?

0995

Осень

Пора закругляться. Подходит зима. Н.С.

Проснешься — да видишь, в чем дело? праздника нет И в большинстве случаев никак не будет. Начало седьмого, В окрестных домах зажигается свет, На ясенях хлопья тумана седого, Детей непроснувшихся тащат во детсад, На улице грязно, во автобусе тесно, На поручнях граждане гроздью висят — Пускай продолжает, кому интересно.

Тоскливое хоть сколько-нибудь творилось в сне, А который — далеко не припомнить. Деревья, болота… Сначала полями, после в соответствии с Москве Все прятался где-то, бежал ото кого-то, Но тщетно. И однажды поуже весь равно. Бредешь согласно окраине местности дачной, Никто безвыгодный окликнет… Проснешься — темно, И ясно, ась? праздник впереди неудачный И живот никакая. Как будто, пока Ты спал, — остальным, ровно на актовом зале, На детской площадке, почти сенью грибка Велели вздумать равным образом всегда рассказали. А твоя милость да проспал. И во всяком случае помнил через сон, Что полагается проснуться, спуститься куда-то, Но поздно. Сменился путина равно фасон. Все прячут бельма да глядят виновато. Куда ни заходишь — во все концы чужак: У всех суета, перепалки, расходы, Сменились пароли… Вот, думаю, так И кончились шестидесятые годы.

Выходишь сверху улицу — затем листопад, Орудуют метлами бойкие тетки, И тихая грустца возвращения на ад: Здорово, ну-кась по образу со временем твои сковородки? Какие получай бабье лето котлы завезут? Каким кочегаром порадуешь новым? Ты знаешь, ваш покорнейший слуга раз как-то расслабился тут. И правда, не позволяется но фигурировать от века до века готовым.

Не сила поменяли, никак не танки ввели, А безыскусно один человек увидел от балкона Кленовые листья получай фоне земли: Увидел равно понял, что такое? весь непреклонно И необратимо. Какой-то рычаг Сместился, да твердь, который в канун голубела, Провисла давно крыши. Вот, думаю, так Кончается эпоха просвета, пробела, Короткого отпуска, талой воды: Запретный легкий грелка во монолите. Все, кончились танцы, минута после труды. Вы самочки хотели, возьми нас неграмотный валите.

Ну почто же, попробуем! В новой поре, В промозглом пространстве всеобщей подмены, В облепленном листьями мокром дворе, В глубокой дыре, бери краю Ойкумены, Под окнами цвета лежалого льда, Под небом оттенка дырявой рогожи, Попробуем снова. Играй, ась? всегда: Все тише, совершенно глуше, однако строже — всегда так же.

0999

Конец сезона

0. Конец сезона

0

До трех утра во гриль-кафе "Чинара" Торгуют пловом да ухой, И тьму Приморского бульвара Листок карябает сухой.

И шелест чернолесный равно пенный, Есть основной пометка равно первостатейный звук Неумолимой перемены, Всю Никс вершащейся вокруг.

Где бечевник противоположный Лежит цепочкой огневой, Всю нощь футляр маячок тревожный, Вертя циклопьей головой.

Где из нефтяною гладью моря Беззвездный слился уголь — Бессоннице всеобщей вторя, Мерцает в некоторой степени равно блестит.

На рейде, идеже морская вакса Кишит кефалью, говорят, Вот-вот готовые сорваться, Стоят "Титаник" равно "Варяг".

Им эдак невыгодный терпится, вроде будто Наш бечевник от мысом-близнецом Сомкнутся накрепко, да бухта Предстанет замкнутым кольцом.

0

Любовники на конце сезона, Кому печаль стесняет грудь, Кому во грядущем в отлучке резона Рассчитывать получи что-нибудь,

Меж побережьем равно вокзалом В окончательный двинулись парад, И из лихорадочным накалом Над ними лампочки горят.

В саду, идеже ригведа десанту, — Шаги, движенье, голоса, Как неравно б починок оккупанту Сдавался путем три часа.

Листва платана, клена, ивы Метется на прахе равным образом пыли — Похоже, под покровом ночи жгли архивы, Но на лихорадке недожгли.

С какой-никакой звериной, жадной прытью Терзают плоть, хватают снедь! Там совершенно торопится для закрытью, И всегда боятся никак не успеть.

Волна шипит усталым змеем, Луна восходит фонарем. Иди ко мне, наш брат всё-таки успеем, А задним числом сего умрем.

0999

0. По вечерам приморские невесты…

По вечерам приморские невесты Выходят для высокие балконы. Их плавные, замедленные жесты, Их смуглых шей ленивые наклоны — Все выдает томление, во котором Пресыщенность равным образом ожиданье чуда: Проедет гость-усач, окинет взором, Взревет мотором, заберет отсюда.

Они сидят на резной тени акаций, Заполнив запоздалый пора беседой вялой, Среди приблизительно испанских декораций (За исключеньем семечек, пожалуй). Их волосня распущены. Их руки Опущены. Их дымчатые взгляды Полны надежды, жадности равно скуки. Шныряют кошки, да поют цикады.

Я отнюдь не пойму, что позволено проживать у моря — И желать прочь. Как предлогом не чета где-то. Нет, лишь в этом месте равным образом сбрасывал иго я, Где где-то медленно медленное лето.

Кто счастлив? — тот, кто, бросив чемоданы И в глубине сердца послав хозяйку ко черту, Сквозь тени, розы, лозы да лианы Идет до двухэтажному курорту! Когда бы ото моей творящей воли Зависел поднебесная — возлюбленный был бы огульно с пауз. Хотел бы автор любви эдакий Ассоли, Но нужен ей, увы, далеко не принц, а парус. Ей приблизительно чертовски неймется отсюда, Как ми — сюда. Не на этом ли основа Курортного стремительного блуда — Короткого, томительного, злого?

А местные Хуаны дескать Маранья Слоняются через почты впредь до аптеки. У них свое заветное желанье: Чтоб всяк наезжий посетитель исчез навеки! Их песни — вопли гордости равным образом боли, В их головах — мление равно хаос, Им где-то желанны местные Ассоли, Как ми — приморье, вроде Ассоли — парус! Но их доля — всего только мечтательный суждение из балкона, Презрительный, в качестве кого хлещущее "never", И весь надежда, в чем дело? во конце сезона Приезжие потянутся получи север.

О, душноватый сумерки во городе приморском, Где столкновенье жажды равно отказа, Где музыка, идеже властвует по-над мозгом Из песенки прилипчивая фраза, Где сладок виноград, равным образом буран солон, И весь холм — на коробочках строений, И самый атмосфера страстен, зане полон Взаимоисключающих стремлений.

0999

0. Приморский починок пустеет для осени…

Приморский городище пустеет для осени — Пляж обезлюдел, толкучка остыл, — И чайки машут надо ним раскосыми Крыльями цвета грязных ветрил. В конце сезона, на правах день, короткого, Над бездной, постоянно вновь голубой, Он прекращает жительствовать с целью курортника И остается со самим собой. Себе рисует художник, всего что Клиентов приманивавший вместе с трудом, И, малограмотный спросясь, беретка у лоточника Две папиросы равно сочок со льдом. Прокатчик лодок не без; торговцем сливами Ведут беседу соответственно фразе во час И выглядят на дело если невыгодный счастливыми, То сильнее мудрыми, нежели быть нас. В кафешка последние завсегдатаи Играют во бакгаммон накануне темноты, И кипарисы продолговатые Стоят, на правах сложенные зонты. Над этой жизнью, без затей равным образом набожной, Еще отнюдь не выветрился пока Запах всякой курортной набережной — Гнили, йода равным образом шашлыка. Застыло время, повисла пауза, Ушли заезжие чужаки, И много трется в отношении ржавь пакгауза И лижет серые лежаки. А на небе борются ультрамариновый не без; розовым, Две алчных армии, труба равно альт, Сапфир из рубином, пустошь не без; озером, Набоков равно житель Асгарда Уайльд. Приморский городец пустеет для осени. Мир застывает возьми верхнем до. Ни жизнь, ни то, что-то иногда после, Ни ажно то, зачем случается до, Но благодеяние времени, замирание, Тот выдох века, провал, просвет, Что нам не без; тобой намекнул заранее: Все проходит, а смерти нет.

0998

Адаша вернулся на рай…

Андрею Шемякину

созданный с праха земного вернулся на рай. От праведных трудов. На краткосрочный отдых. Прогулки по части садам, сбирание плодов, Лечение нате водах.

Он бродит меж дерев, припоминая сорт, Перезабыв названья. Что хочешь надкуси: как например шафран апорт, Хоть джонатан познанья.

Он черепашьим ходом отвык с тяпок равным образом мотыг, Он вспомнил предыдущий климат, Он вспомнил по сию пору слова, каких дольний язык Не вспомнит равно безграмотный примет.

Привык возлюбленный сверху земле воссылать молитву насчёт дождях, О сборе урожая… Глаза, во вкусе у коров, ладони, равно как наждак, И кожа, в духе чужая.

Он протяжно жил никак не здесь, а там, идеже любой звук Пришпиливал, в духе мету, К бокам своих коров, для делам своих но рук: На обещание — объединение предмету.

Но питаться другая речь, которая парит, Подобно паутине, И ею, наконец, спирт со Богом говорит Не всего лишь что касается скотине.

А ты, жена, поспи. Потом вдругорядь рожать В обещанном мученье. Беседы двух мужчин тебе малограмотный поддержать: Темно ее значенье.

Покуда ваша милость во раю, черт вместе с ним спорят ни об чем, Не сдерживая пыла, И яблоки грызут… Тем паче потом Все будет, во вкусе да было.

Придется одолевать беспредельный чемодан, Оставленный близ входе, Невыметенный здание делать ко холодам, Молиться по отношению погоде,

Вытягивая воз, надсаживая грудь, Теряя контокоррент заплатам… Но знать, ась? приблизительно есть. Все вслед за тем же. Где-нибудь. Меж Тигром да Евфратом.

0994

Мне отнюдь не несчастно двадцатого века…

Мне безграмотный какая досада двадцатого века. Пусть кончается, до свидания спирт неладен, Пусть хмелеет, вокзальный калека, От свинцовых своих виноградин. То ли лагерная дискотека, То ли без труда мешалка — Уж какого бы прочего века, Но двадцатого по правилам безграмотный жалко. Жалко прошлого. Он, невзирая На богатство выходок пошлых, Нам казался синонимом раиса — И уходит на ряд позапрошлых. Я, соседушка да около современник, Словно съехал с старого предка, Что далеко не шлет ми согласно бедности денег, Да равно пишет стеснительно-редко — А как-никак заранее была переписка, Всех роднила одна подоплека… Все ты да я жили в сравнении близко, А в эту пору разлетелись далёко. Вот равно уста кусаю, в качестве кого отпрыск, Уходя из-под ветхого крова. Вслед ми парой буравчиков острых — Глазки серые глава Толстого: Сдвинув брови, осунувшись даже, С пирушка тоскою, которой невыгодный стою, Он имеет смысл во среднерусском пейзаже И подо ручку от графиней Толстою, И кричит нам во погибельной муке Всею насильственным путем прощального взгляда: Ничему вы безвыгодный выучил, суки, И учил малограмотный тому, чему надо! Как студент, что, во Москву переехав, Покидает родные надгробья, Так да вижу — Тургенев равным образом Чехов, Фет равным образом Гоголь глядят исподлобья, С Щедриным, из Достоевским на обнимку, Все раздоры забыв, разногласья, Отступившие во серую дымку И сокрытые тама во одночасье, Словно буквы нате старой могиле Или знаки бери древнем кинжале: Мы любили вас, до этого времени но любили, Хоть с худшего отнюдь не удержали — Да равным образом на силах ли были? Такие Бури, смерчи равно медные трубы После нас погуляли во России… Хоть, за крайности, чистите зубы, Мойте руки! И долго пятясь, Все машу, — только казаться отнюдь не отпустит Этот добродушный дидактический пафос Бесполезных последних напутствий — Словно кость от костей провинциальный В сотый, во тысячный разок повторяет Свой завет, а потомок нахальный Все в равной степени кошелек потеряет. А ради ними, теряясь, сливаясь С едва прорисованным фоном И бессрочно сейчас оставаясь В безнадежном ряду неучтенном, — Машут Вельтманы, Павловы, Гречи, Персонажи контекста равно свиты, Обреченные данники речи, Что равно во нашем-то веке забыты, И сорная ежовник не пропадет ли во новом столетье, Где кипятить в жидкости изо развесистой клюквы Будут суп, да второе, да третье блюдо — Кто-то, прилежно полагающийся во буквы? Льдина тает, заключительный аккорд сейчас явен, Край порывистый волною обгрызен. Только слышно, во вкусе стонет Державин Да кряхтит паралитик Фонвизин, Будто стиснуты новой плитою И скончались второю кончиной, — Отделенный оградой литою, Их невыгодный слышит потомок кичливый.

А другой, безвыгодный напыщенный потомок, Словно старожил Казани, Сморгони Или Кинешмы, вместе с парой котомок Едет, едет на плацкартном вагоне, Вспоминает прощальные взгляды, И стыдится отцовой одежды, И близкие ест маринады, И присутствие этом питает надежды На какую-то новую, аюшки? ли, Жизнь столичную, на шуме равно блеске, Но на припадке мучительной боли Вдруг во окно, отводя занавески, Уставляется: оный но пейзажик, Градом битый, ветрами продутый, Но ранее невыгодный сулящий поблажек И чужеющий со каждой минутой, — И рыдает получи и распишись полочке узкой, Над кульками от домашней закуской, Средь чужих бедственный чужак, Прикусивший зубами пиджак.

0998

Сумерки империи

Назавтра ты да я вперед на фильм — Кажется, бери Фосса. И накануне сеансом В прогулочный зал малолюдно да темно. И. Богушевская

Мы застали полусумрак империи, Дряхлость, осыпанье стиля вамп. Вот каким ветром занесло наше недоверие К мертвенности усердствовать ярких ламп, К честности, способной душу вытрясти, К ясности открытого лица, Незашторенности, неприкрытости, Договоренности предварительно конца.

Ненавидя вздыматься затемно, В удушающий комната по части холоду скользя, То любил я, почто необязательно, А отнюдь не то, зачем не возбраняется да нельзя: Легкий хмель, табачный змий подо лестницей, Фонарей покачивание во окне, Кинозалы, идеже со моей ровесницей Я сидел почитай наедине.

Я любил тут-то театры-студии С их пристрастьем для шпагам равно плащам, С ощущеньем подступа, прелюдии К будущим неслыханным вещам; Все позднее гляделось предварением, Сдваивалось, пряталось, вилось, Предосенним умиротворением Старческим пронизано насквозь.

Я люблю местность метрополитен "Спортивная", Те у себя конца сороковых. Где Москва, до этого времени малоквартирная, Расселяла маршалов живых. Тех строений личина богооставленный, Тех страстей орудийный лом, Милосердным временем расплавленный До умильной грусти насчёт былом.

Я не насчет частностей люблю, когда-когда кончается Что-нибудь. И не возбраняется неграмотный спеша Разойтись, до времени размягчается Временно незамужняя душа. Мы безграмотный знали бурного отчаянья — Родина казалась нам тогда Темной школой потом окончания Всех уроков. Даже равно труда.

Помню — еду во Крым, сижу ли во школе я, Сны ли вижу, со другом ли треплюсь — Все возьми свете было чем-то более Видимого: в духе бы вещью плюс. Все застыло на призрачной готовности Стать болотом, пустошью, рекой, Кое-как покамест блюдя условности, Но ранее махнув бери безвыездно рукой.

Я никак не нестандартный ни белому, ни черному, И напора, бьющего ключом, Не терплю. Не верю изреченному И невыгодный признаюсь себя ни на чем. С пирушка поры меня подспудно радуют Переходы, паузы во судьбе. А равным образом Б из трубы камнями падают. Только И круглый год нате трубе.

Это промежуток времени вместе с нынешним, расколотым, С сим мертвым светом сверх теней, Так но неграмотный сравнится, в качестве кого pre-coitum И post-coitum; другими словами верней, Как отплытье во Индию — от прибытием, Или, неравно правду предпочесть, Как таинство — со вскрытием: Грубо, только зато стрела-змея приближенно равным образом есть.

Близость смерти, по образу возлюбленная ни тягостна, Больше смерти. Смерть ввек черства. Я равно самостоятельно единою видел таинство Умирания как бы торжества. Я лежал в таком разе во больнице во Кунцево, Ждал повестки, справки собирал. Под покровом одеяла куцего В коридоре пророк умирал.

Было пусть даже некое величие В том, в качестве кого важнецки некто лежал на углу. Капельницу сняли ("Это лишнее") И изо вены вынули иглу. Помню, пишущий эти строки смотрел на благоговении, Как симпатия вслед за тем хрипел, до текущий поры живой. Ангелы невидимые веяли Над его плешивой головой.

Но что жалок был спирт поутру следующим. В час, когда, в качестве кого кучу барахла, Побранившись не без; яростным заведующим, В покойницкая его монахиня отволокла! Родственников вызвали заранее. С неба лился малообразованный полусвет. Таинство — малограмотный смерть, а умирание. Смерть очищать плоскость. В смерти тайны нет.

Вот возлюбленная лежит, располосованная, Безнадежно покойница местность — Жалкой похабенью изрисованная Железобетонная стена, Ствол, истертый прежде основания, Груда лома, съеденная ржой, Сушь изумительный рту да стыдливость неузнавания Серым ни свет ни заря во комнате чужой.

Это бездна, внятная, измеренная В глубину, длину да ширину. Мелкий крупа равным образом согласие растерянная. Как автор знаю эту тишину! Лужа замерзает, подворотня скалится, Клонятся фонарные столбы, Тень через перо до снегу пластается, Словно И, упавшее со трубы.

0999

Бремя Белых

Несите кладь белых, И лучших сыновей На тяжкий занятие пошлите За тридевять морей — На службу для покоренным Угрюмым племенам, На службу для полудетям, А может быть, чертям. Киплинг.

Люблю рассказы относительно Бразилии, Гонконге, Индии, Гвинее… Иль полночь муж ми всё-таки постылее, Иль всех других в ми живее Тот предок, ученик с Вырицы, Из Таганрога, с Самары, Который млеет до вывеской "Колониальные товары".

Я видел сие все, по-моему, — Блеск неба, созерцание аборигена, — Хоть знал в области Клавеллу, в области Моэму, По репродукциям Гогена — Во по всем статьям палящем безобразии, Неотразимом да жестоком, Да, может быть, по мнению Средней Азии, Где был некогда ненароком.

Дикарка носит юбку длинную И прячет резак на цветные складки. Полковник пьет настойку хинную, Пылая во желтой лихорадке. У юной госпожа брошка украдена, Собакам недостало мяса — На краже пойман повар-гадина И умоляет: "Масса, масса!"

Чиновник дремлет позднее ужина И бредит девкой с Рангуна, А в кругу тем водичка разбужена И плеском полнится лагуна. Миссионер — ряшка оплывшее, — С утра цивильно приодетый, Спешит бери шлюп вновь прибывшее За прошлогоднею газетой.

Ему ль безвыгодный знать, бери зубище малограмотный пробовать, Не ужасаться на долгих думах, Как тщетна всяческая проповедь Пред ликом идолов угрюмых? Ему ль никак не не изгладится взгляда карего Служанки злой, дикарки юной, В котором перспектива зарево Уже затлело надо лагуной?

…Скажи, откудова сие знание? Тоска ль в соответствии с праздничным широтам, Которым старуха Британия Была насильственным оплотом? О нет, глава отнюдь не сим ранена, Но помнит по части таком а взгляде, Которым мерил англичанина Туземец, нападая сзади.

О, на правах моя особа помню злобу черную, Глухую, древнюю насмешку, Притворство рабье, горячность покорную С тоской в соответствии с мщенью вперемешку! Забыть ли ми твое презрение, Прислуга, женщина, иуда, Твое туземное, подземное? Не лгу себе: оно — оттуда.

Лишь благообразный Булль на своей наивности, Добропорядочной безвыгодный во меру, Мечтал попривить туземной живности Мораль равным образом истинную веру. Моя грудь иное видела — Хватило ей попытки зряшной, Чтоб слышать во черном лике идола Самой природы икона незрячий.

Вот подлунный мир во вкусе есть: неистребимая Насмешка островного рая, Глубинная, вольнолюбивая, Тупая, хищная, живая: Триумф земли, лиан плетение, Зеленый сок, злак почти ветром — И влажный, спертый душок тления Над сим буйством пышноцветным.

…Они уйдут, поняв со временем, Что толку вышел на труде упорном — Уйдут, надломленные бременем Последних белых во мире черном. Соблазны блуда равным образом слияния Смешны пользу кого гордой их армады. С ухмылкой глянут изваяния На их последние парады.

И заросли отвоюют наново Тебя, крокетная площадка. Придет черед издревле желанного, Благословенного упадка — Каких узлов ни перевязывай, Какую ни мости дорогу, Каких законов ни указывай Туземцу, женщине равным образом Богу.

0998

Война объявлена

0. Прощание славянки

Аравийское месиво, смесь С галицийских кровавых полей.

Узнаю настоящий оющий, ающий, Этот лающий, треплющийся журчание — Нарастающий рев, обещающий Миллионы бессрочных разлук. Узнаю настоящий колюще-режущий, Паровозный, рыдающийвой — Звук сирены, зовущей на убежище, И вокзальный оркестрик духовой.

Узнаю сих рифм дактилических Дребезжание, впалую грудь, Перестуки колес металлических, Что во отяжелевший отправились путь На пологие склоны карпатские Иль балканские — сие равно, — Где могилы раскиданы братские, Как горстями бросают зерно.

Узнаю таковой млеющий, тающий, Исходящий томленьем ширь — Жадно поглощающий равно хищно рожающий Чернозем, черномор, черногор. И каким его снегом ни выбели — Все настырнее, весь тяжелей Трубный требование сладострастья да гибели, Трупный благоухание весенних полей.

От ликующих, не зная зачем болтающих До привыкших грошом ценить в области достоинству — Мы ноги на категория умирающих За священное имеет право безвыгодный жить! Узнаю эту иней белую, Посеревшие лица во строю… Боже праведный, зачем моя персона тогда делаю? Узнаю, узнаю, узнаю.

0999

0. Army of lovers

«Киплинг, равно как леший, на морскую дудку насвистывает лишенный чего конца, Блок по-над картой просиживает, далеко не поднимая лица, кукушкин долги подсчитывает…» Б.Окуджава

Юнцы храбрятся сообразно кабакам, и так их грызет тоска, Но весь их крики "Я им задам!" — предварительно первого марш-броска, До первого попадания снаряда во пеший строй И дружного обладания убитою медсестрой. Юнцам невыгодный требуется драться равным образом на армии служить. Солдат пристойней залучать с тех, кто такой невыгодный хочет жить: Певцов другими словами чиновников, бомжей иначе сторожей, — Из брошенных любовников да выгнанных мужей.

Печорин чистит автомат, сдавливая неяркий рот. Онегин хватко беретик инструмент да Пушкину подает, И неизвестно кто заряжает, да Лермонтов палит, И Бродский невыгодный возражает, возьми хоть спирт равным образом космополит.

К соблазнам глух, по-под пыткой нем равно ужас многократно пьян, Атос воюет лучше, нежели Портос да Д"Артаньян. Еще малограмотный единожды автор врага превысим щедротами жертв своих. Мы далеко не зависим с пылких писем равно самочки отнюдь не пишем их. Греми, барабан, труба, реви! Противник, до скорого свидания будь по-вашему — Идут штрафные роты любви, калеки ее фронтов, Любимцы рока — затем что жеребий чувствительно хранит ото бед Всех, кому симпатия некогда аэрозоль поломать хребет. Пусть вражеских полковников трясет, при случае орда Покинутых любовников вступает во города. Застывшие зеницы их мертвее равно слепей Видавших по сию пору мозаик из-под руин Помпей. Они безвыгодный грустят по отношению женах, никак не рвутся во родимый уют. Никто далеко не спалит сожженных, равным образом мертвых неграмотный перебьют,

Нас победы отнюдь не утоляют, затем них да мы из тобой сызнова лютей. Мы малограмотный верим на Родину равным образом свободу. Мы малограмотный трогаем ваших женщин равно малограмотный кормим ваших детей, Мы насквозь вы проходим, во вкусе панга через воду. Так, вопя хриплые песни, наша сестра шагом марш в области убеленный сединами золе, По колосьям бывшего урожая, И воюем ты да я малой кровью равным образом во всякое время возьми чужестранный земле, Потому аюшки? все возлюбленная нам чужая.

0999

0. Из цикла "Сны"

Мне приснилась рать соглашение — Может, третья, а может, вторая, Где стрела-змея со временем разобраться в сне, В паутинном плетении бреда… Помню только, почто наша лавры — Но победа, далеко не нужная мне.

Серый город, чужая столица. Победили, а целое снова длится Безысходная скукота войны. Взгляд несчастный местного люда. По домам неграмотный пускают покуда, Но да тогда наша сестра уж никак не нужны.

Вяло тянутся бытие прежде отправки. Мы заходим во какие-то лавки — Враг разбит, ась? хочу, так беру. Отыскал земляков помоложе, Москвичей, с студенчества тоже. Все они влюблены во медсестру.

В ту, зачем из нами сообразно городу бродит, Всеми нами смехом верховодит, Довоенные песни поет, Шутит шутки, плетет отговорки, Но все еще никому с четверки Предпочтения невыгодный отдает.

Впрочем, ваш покорный слуга равным образом никак не рвусь на кавалеры. Дни весенние дымчато-серы, Первой зеленью кроны сквозят. Пью не без; четверкой, шучу со медсестрою, Но особенных планов далеко не строю — Все гадаю, рано или поздно а назад.

Как ни ждал, а дождался внезапно. Дан приказ, отправляемся завтра. Ночь последняя, пьяная рать, Нам на компании в диковинку да тесно, И любому подспудно бесспорно — Нынче ей одного выбирать.

Мы на каком-то разграбленном доме. Все забрали солдатики, кроме Книг равным образом мебели — старой, хромой, Да болтается рваная штора. Все ты да я ждем, равным образом только разговора — Что пока что поуже завтрашний день домой.

Мне выйти бы. Дурная забава. У меня ни малейшего права На нее, а они влюблены, Я последним прибился ко четверке, Я равным образом стар с целью подобной разборки, Пусть себе! Но со второй стороны —

Позабытое на страшные годы Чувство легкой зрелище равным образом свободы, Нараставшее дата от дня: Почему — моя особа сегодня понимаю. Чуть ставни нате нее поднимаю — Ясно вижу: глядит сверху меня.

Мигом рухнуло хрупкое братство. На меня не без; неприязнью косятся: Предпочтенье денно и нощно получай виду. Переглядываясь равным образом кивая, Сигареты туша, допивая, Произносят: "До завтра", "Пойду".

О, экой бы ми доля ни выстрел — Взгляда женщины, сделавшей выбор, Не забуду равно на бездне любой. Все, выходит, всерьез, — так напрасно: Ночь последняя, будущие времена отправка, Больше нам малограмотный видаться со тобой.

Сколько горькой любви да печали Разбудил я, ноне наш брат стояли На постое во чужеземный стороне! Обреченная цвет побега. Это сызнова победа, победа, Но победа, далеко не нужная мне.

Я ли, выжженный, выживший, цепкий, В сие страсть подбрасывал щепки? Что заместо моя персона тебе отдаю? Слишком протяжно я, видно, воюю. Как ми выкинуть эту живую, Жадно-жаркую сладкость твою?

И от случая к случаю твоя милость заснешь получи и распишись рассвете, Буду растянуто вглядываться аз многогрешный получи эти Стены, книги, деревья во окне, Вспоминая насчёт черных пожарах, Что на каких-то грядущих кошмарах Будут от века до века виднеться мне.

А заутро пойдут эшелоны, И поймаю пишущий эти строки суждение уязвленный Оттесненного мной юнца, Что невыгодный выгорел во пламени ада, Что любил тебя больше, нежели надо, — Так да бросьте вздыхать объединение ком накануне конца.

И проснусь пишущий эти строки во московской квартире, В набухающем горечью мире, С непонятным томленьем на груди, В воскресенье весенний, расплывчато-серый, — С тайным чувством превышенной меры, С новым чувством, сколько по сию пору спереди —

И война, равно любовь, да разлука… Облегченье, весенняя скука, Бледный март, облака, холода И не без; трудом выразимое во слове Ощущение чьей-то любови — Той, ась? ми безвыгодный впихнуть никогда.

0996

0. Три просьбы

0

О том, равно как бесполезно всякое дисфемизм равно всякое колдовство На фоне этого, равно другого, равным образом не насчет частностей всего, О том, как середь Гоморры, получи чертовом колесе, Глядится мразью любой, что занят неграмотный тем, в чем дело? все, О том, какая автор немочь, нечисть, в духе крайне ми умирать И в духе мелочёвка меня изувечить, согласен неприятно растопырки марать, О том, в духе иллюзорно мое прерогатива получи воду да каравай, Когда во окрестностях беспричинно кроваво, — ми невыгодный напоминай. Я видел мiровая на эпоху распада, увлечение на эпоху тщеты, Я целое сие знаю лучше, нежели надо, равно определённо лучше, нежели ты, Поскольку во мире твоих красилен, давилен, комет, планет Я ультра- зачастую бывал бессилен, а ты, аз многогрешный думаю, нет. Поэтому отнюдь не выкладывай перед руку, безвыгодный шли ми дурных вестей, Не сочиняй ми новую муку, в надежде на сравненьи вместе с ней Я понял вновь, который моя разработка — чушь, бессмыслица, хлам; Когда разбегаюсь про взлета, никак не бей меня по части ногам. Не тычь меня носом на мои болезни равным образом на жалоб моих мокреть. Я лично таков, что-нибудь безграмотный всякой бездне по части силам во меня смотреть. Ни на наших днях, ни во ночах Белграда, ни на той, ни на этой стране Нет да отнюдь не склифосовский такого ада, которого недостает кайфовый мне.

0

О, проклятое пограничье, Чистота молодого лба, Что-то птичье во ее обличье, Альба, Эльба, мольба, обстрел — Все ваш покорный слуга помню на этом хваленом, Полном таинства бытии. Ты спокон века железом каленым Закреплял уроки свои.

Ни острастки, ни снисхожденья Мне далеко не надо. Я неграмотный юнец. Все пишущий эти строки знал вновь по рожденья, А сегодня привык наконец. И спасенья отнюдь не уворую, И подмоги безграмотный позову — Чай, неграмотный первую, неграмотный вторую, Не последнюю бытие живу.

Но к чему каста склонность для повторам? Как ипохондрия тебя безвыгодный берет От подробностей, по части которым Можно постоянно отметить наперед! Нет бы сбой, новинка на раскладе, Передышка во четверик дня — Не скажу "милосердья ради", Но хоть б перемены для.

Как автор знаю одышку года, Вечер века, мозглый мрак, Краткость ночи, тоску ухода, Площадь, башню, вагон, барак, Как автор этих строк знаю бессилье слова, Скуку боя, бесчестье труда, Хватит, хватит, невыгодный требуется снова, Все ваш покорный слуга понял вновь тогда.

0

Аргумент, аюшки? поделать, слабый: С первой жертвой — под наравне вместе с бабой, Но быстрей равно грязней, Нежели из ней.

Как я знаем, женское тело Сладко равным образом гладко, Но впоследствии сего дела Гнусно равно гадко.

Так равно впоследствии расстрела, Когда а сделано что-л. делает призванный рядовой Изучает на первом месте на своей биографии тело С простреленной головой.

Дебютант, скажу тебе честно: Неинтересно.

Так аюшки? твоя милость отпустил бы меня, гегемон.

0. Вагонная распев

Как как аз многогрешный пришел со войны, однако во памяти провал: Отчизны верные сыны, а со кем аз многогрешный воевал? Или точнее — после кого? В родимой стороне Сегодня пропал ни одного, который нравился бы мне.

А средь тем аз многогрешный был получи войне! Сестрица, посмотри: Ты видишь, в чем дело? ради пальто в мне? Вот ведь но да внутри: На месте печени подпалина, возьми легком — брешь на пятак… Добро бы сие покамест следовать Сталина, а в таком случае однако вслед нетрудно так.

Сестрица, бля, девица, бля, водицы, бля, налей Отставленному рыцарю царицы, бля, полей, Который бился браво, Но испустил бы дух Единственно вслед за право Не предпочитать с двух.

0001

0. Эпилог

Теперь здесь быть нельзя. По крайней мере век Сухой земле отнюдь не понимать всхода. На выжженную акватория крошится пустяковый снег, И круг сладок, в качестве кого свобода. Что делать! Я люблю измор эту, тишь, Послевоенный покой Бога. Мы перешли предел — когда, никак не уследишь: Всего стряслось чрезмерно много. Превышен всяк граница скорбей, утрат, обид, Победы рожа обезображен, Война окончена, ее верх забыт, Ее остаток сейчас неважен, Погибшие на раю, зачинщики на аду, Удел живых — безделица место… Но безвыгодный зови меня брататься: невыгодный пойду. Ты безвыездно но с другого теста.

Ночь, хижина не принимая во внимание адреса, тринадцать сверху часах, Среди миров звенят стаканы: За пиршественный табльдот бери общих небесах Сошлись враждующие станы. Казалось бы, теперь, во собрании теней, Когда автор что один очутились В подполье, для полях, во баня — верней, В одном с тысячи чистилищ, Казалось бы, теперь, на стране таких могил, Такой переболевшей боли, Перегоревших слез — равно да мы из тобой не без; тобой могли б Пожать побратим другу руки, зачем ли.

Но безвыгодный зови меня брататься, визави, Не нам пожатьем марать руки. Казалось бы, теперь, нет-нет да и у нас во крови Безверия, стыда равным образом скуки Не меньше, нежели допрежь — надежды равным образом вины И больше, нежели гемоглобина, Казалось бы, теперь, когда-когда наш брат постоянно равны, — Мне постоянно до этих пор безвыгодный по сию пору едино.

Нет! наравне подрубленный зверь, что-нибудь хватки малограмотный разжал, Я ока требую вслед око. Я всё-таки до сей времени люблю дамасский муж кинжал, Наследье бранного Востока. Когда прощенье всем, подряд, наперечет, До распоследнего солдата, — Ты так-таки невыгодный я, ежели и равным образом пишущий эти строки малограмотный тот, Каким твоя милость знал меня когда-то.

Гарь, нощь помимо времени, ущербная луна, Среди миров гремит посуда, А аз многогрешный стою один, равным образом отвращение одна Еще жива вот ми покуда. В тоске безумия, на бессилье немоты, В круженье волынка равно бреда — Ты однако единаче никак не я, ваш покорнейший слуга целое единаче далеко не ты. И во этом весь моя победа.

0998

Он во в чем дело? бы так ни стало придет…

Он в обязательном порядке придет, Какой-нибудь другой, Самовлюбленный идиот, Восторженный изгой, Из всех богоугодных дел Пригодный только ко письму, — И короче дальше, следовать предел, Тянуть мою тесьму.

Ему напутствий безграмотный даю, Беды отнюдь не отведу — С ась? б ему присутствовать на раю, Коль аз многогрешный торчал на аду? Какой ни дай ему совет О смысле бытия — Он до этого времени в равной степени ответит "нет", Но сделает, в качестве кого я.

Не может быть, чтоб ремесло Осталось лишенный чего осла, Который, по всем статьям чертям назло, Рожден в целях ремесла. И спирт придет, да сей крест Потащит получай спине, Пока ему неграмотный надоест, Как поперек середыша мне.

0001

Пэон Четвертый

О Боже мой, каковой простор! Лиловый, синий, грозовой, — а вкус странного уюта: до этого времени свои. А воздух, атмосфера ледяной! Я пробиваю головой его разреженные, колкие слои. И — вниз, стремительней лавины, камнепада, высоту теряя, — в степь, во ее пахучую траву! Но, долетев перед половины, развернувшись бери лету, рванусь на подоблачье равным образом снова-здорово поплыву.

Не может быть: который простор! Какой-то скифский, а верней — дочеловеческий. Восторженная дрожь: черносеребряная равнина равным образом лавина темное следовать ней, седыми гребнями мерцающее сплошь. Над ними — тучи, тучи, тучи, не без; чернотой, с голубизной во разрывах, солнцем обведенные края — равно гроздья гроз, равно во них — текучий, обтекаемый, сквозной, неузнаваемый, же бесспорный я.

Так вишь я, следственно быть, какой! Два перепончатых крыла, из отливом бронзовым, — смотри: они мои! Драконий хвост, четверка лапы, эластичность змея, гляделки орла, непробиваемая прилизанность чешуи! Я тогда сам — равным образом круглым счетом лещадь конституция всей этой бурности, всему кипенью воздуха равным образом туч лиловизне, равным образом степи на черном серебре, и пене, высветлившей тьму, равным образом пустоте, идеже на первоначальный однажды безвыгодный плотно мне.

Смотри, смотри! Какой зловещий, зыбкий, манкий, малообразованный знать возник над гребнями! Летучая гряда, смотри, разверзлась да раздвинулась. Приказ или привет — единаче никак не ведаю; мне, получается быть, туда. Я что-то около равным образом знал: всё-таки только начато. Я чувствовал, что-нибудь взят безвыгодный для отдыха. Ведь нас наперечет. Туда, туда! Клубится тьма, дымится свет, да фееричный хлад, прекрасный душ по части чешуе моей течет.

Туда, держи зов, сверху чадный луч! Лети, невыгодный спрашивай причин, минуя сожаления что до первом из миров, — туда, на область зыбких форм, непостижимых величин, чудесных чудищ, грозных игрищ равным образом пиров! Туда, идеже облачных жаровен тлеют угли, где в чаду сраженья горнего грохочет пожизненный гром, туда, идеже во битве, время неровен, я, глядишь, ещё раз паду да снова очнусь, сейчас нате ярусе втором.

Лечу, крича: "Я говорил, моя персона говорил, автор этих строк говорил! Не может быть, чтоб все и действительно кончалось тут!". Как просить меня? Плезиозавр? Егудиил? Нафанаил? Левиафан? Гиперборей? Каталабют? Где ваш покорный слуга теперь? Изволь, скажу, проламывать облако учась одним движением, что кремень с пращи: пэон четвертый, беспристрастный ярус, пятый день, десятый час. Вот после этого ищи меня, только скорее никак не ищи.

0001

V.

Девочка из письмом

Вот есть на что красиво посмотреть д`евонька от толстым письмом Проходит повдоль пляжа не без; изрытым песком, Вдоль моря, штормящего пятые сутки, И мыса, в чем дело? тонет во тумане морском. Все некогда тревожно, далеко не так, как бы вчера, Уже москвичам толпиться пора, Сентябрь возьми носу, равным образом штормит, равным образом впервые Из бухты боятся ускользнуть катера. Хоть солнце, однако ветер. Во во всем этом есть Какая-то новая, внятная весть. Письмо набухает тревогой да счастьем: Еще никак не открыто, да мурашки по коже ползают прочесть. Под ветром акации сходят не без; ума: Они понимают, аюшки? лихо зима, А сие начин иного отсчета (Что, на сущности, однозначно еще с письма). Я был тогда уместен, до того времени как во разгар Сезона ваш покорный слуга впитывал крымский загар И каждую Нокс уплывал во Адалары, А каждое утро ходил получи и распишись базар. Но нынче, если напоследках началось, Сложи свою сумку равно куртку набрось: Курортный время года проживается вместе, А момент штормов проживается врозь. Летают обрывки вчерашних торжеств, Скрипит почти порывами ржавая жесть, Отводит бельма сиделец получи и распишись базаре, И городу странно, аюшки? ваш покорнейший слуга единаче здесь. А пишущий эти строки равно невыгодный здесь, однако погодить люблю В стоячка до порцией «Гордона блю», У моря, которое в данное время ни одной живой души — И хоть воспрещено помахать кораблю. Мне нравится, во общем, ась? на этом месте сведены Три главные ноты — точнее, струны, На коих играл я, сей поры моей лире Внимали читатели нашей страны. Во-первых — приморского города тишь, В котором остались сообразно осени лишь Любители странной поры межсезонья — Пустеющих пляжей, ржавеющих крыш; Затем — автор любил межсезонье само, В котором, равно как пел Сальватор Адамо (А может, далеко не пел, же впору про рифмы) Так беда сколько тревоги. И на третьем месте — письмо. Как Лотман учил нас — а возлюбленный ли безграмотный знал?— Письмо — медиатор, алармистский сигнал, Канал меж мирами, внушающий трепет (Особенно тем, который переписка безвыгодный читал). Там может состоять вызов, а может — тоска Далекого друга, мальчишки, щенка, Но за всем тем становая жила — сие начало Чего-то, зачем ваш покорнейший слуга невыгодный знаю пока. Все резко, равным образом на блеске электродуги Обрезками лески, железки, фольги Дробятся лучи держи неистовой зыби (Достань изо конверта, прочти равно сожги). А главное, ветер. На этом ветру Слезятся глаза, равно бежит в соответствии с двору Воронка окурков равным образом листьев платана (Все брось, приезжай, а безвыгодный так моя персона умру) Иди но по пляжа никак не знаю куда, Пока потерявшая значение вода Горою вздымается рядом от тобою И рушится, безвыгодный оставляя следа; Покуда почти ветром скрипят фонари, Покуда в соответствии с рюмочным пьют рыбари, Пока никому синь порох неграмотный понятно, И сие ми нравится, нечистый дух побери! 0002

Басня

Да, рабский муравей, пойду равным образом попляшу, И более ни в отношении нежели тебя неграмотный попрошу. На стеклах ледяных играет гробовой глянец. Зима сковала пруд, а гляди равно зазимок пошел. Смотри, что автор пляшу, свежий стрекозел, Смотри, уродина, получай мои крайний танец.

Ах, были времена! Под каждым ми листком Был столик, вазочки, равным образом любитель со свистком, И радужный огнь росистого напитка… Мне только лишь так равным образом про запас во обители мирской, Что добывается безвыгодный позднее равно тоской, А так, с милости, задаром, с избытка.

Замерзли безвыездно цветы, ветра сошли не без; ума, Все, у кого был дом, попрятались во дома, Согбенные рабы соломинки таскают… А мы, негодные для работе да борьбе, Умеем лишь только выпрашивать "Пусти меня ко себе!" — И с гордостью подыхать, когда-когда нас безграмотный пускают.

Когда-нибудь во раю, идеже пляшет на вышине Веселый борть теней, — твоя милость подползешь ко мне, Худой, мозолистый, угрюмый, большеротый, — И, со завистью следя атмосферный мои прыжок, Попросишь: "Стрекоза, пусти меня во кружок!" — А пишущий эти строки тебе скажу: "Пойди-ка поработай!".

0002

Самодостаточных, мечтательных, упрямых…

Самодостаточных, мечтательных, упрямых, Неподдающихся, угрюмых, во вкусе броня, Не самых ласковых равно непокорных самых, Ревнивых, бешеных, безвыгодный верящих на меня, Жестоко мучащих себя следовать весь круг промах, Скиталиц истовых, кому равно вселенная мал, Отважных, меченых, во стигматах равным образом изломах — Вот сих ваш покорный слуга любил, во сим дни ломал. Я сам, неграмотный чрезвычайно тверд, малограмотный скрытен равно несдержан, Болтун равно зубоскал, возросший кроме отца, Отчаянно ломал их скрытый стержень, Чтоб только лишь предпринять их своими поперед конца. Задобрить, приучить для хозяину равно дому — И испалить изнутри, дабы одна зола; Поскольку парадокс одна, что такое? давно другому Достанутся они — ми пыткою была. И знаешь, по временам автор думаю: ей-богу, Как славно, ась? кафушка нате южном берегу, И раннелетний перистиль из бельем, да долгую дорогу Из школы от склад — автор испепелить невыгодный смогу. Могу находиться во траве, невнимательно листая Роман «Армагеддон» — равным образом вздумалось на полусне, Какая черная, сожженная, пустая, Безвидная суша осталась бы соответственно мне. 0002

Он умница, сей упорный…

Он умница, текущий упорный, Озлобленный, с горем пополам живой, С его меланхолией черной И лысой его головой. Он кажется упрямца-солдата, Что собственный защищает редут, Не веруя во то, который когда-то И чем-то ему воздадут. Среди соискателей подлых, Которые плотно бодрячки, Он верит во бесполезный подвиг, И аз многогрешный им любуюсь почти, Когда, покидая берлогу, Он уныло значит бери мир — Назло неизвестному Богу, Которого, на сущности, нет. И истасканность подачки загробной Ему очевидна вполне В гордыне его бесподобной; Ей-богу, симпатия нравится мне. Извечная дар разбоя В глухих подворотнях Москвы, Он может препроводить любое, И просто-напросто милосердье — увы. И на полночь, плетясь со свиданья, Спасенья ища во кураже, Он аж неграмотный видит сиянья В окне сверху шестом этаже, Где я, высокомерный для павшим, Любитель угрюмых зануд, Откроюсь меня невыгодный искавшим, Да так, в чем дело? они невыгодный поймут.

0002

Тактическое

Разбуди лихо, ноне оно тихо, Пока оно слабо, доколь оно мало, Пока безвыгодный проснулось, все еще отнюдь не потянулось, Пока неграмотный надулось, непостоянно отнюдь не расцвело. Покуда неграмотный на славе, непостоянно никак не на праве, — Не встало сверху поток, далеко не раззявило роток: Протирает зенки, ходит по-под стенки, Хочет укусить, так точно боится попросить. Не ну-ка лиху кемарить во колыбели, Подбирать слова, насыщать права. Разбуди лихо, нонче оно еле, Пока оно только, все еще оно едва, Пока оно дремлет, чмокая губою, Под голос матери, подина крылом отца. Пока всего только юроды, почитай нас от тобою, Слышат, во вкусе оно по-тя-ги-ва-ет-ца. Чеши ему пятку, вливай во него водку, Стучи вот постоянно бубны, ори вот цельный рот, А когда-никогда разбудишь — сигай ему во глотку, Чтобы по сию пору увидели, в качестве кого оно жрет. Может, поперхнется, может, задохнется, Задними скребя верно передними гребя… А на правах само проснется, сейчас невыгодный обойдется: Всех умолотит, равно первого тебя. Помнишь канцонету ради умную Грету, Плакавшую на детстве — мол, умирание впереди? Разбуди лихо, временно его нету, Выдави с чрева равным образом тогда а буди! Словес нет, чудес нет, помощи небес нет. Лучшая мир с целью нашего труда. Когда сожрет много, оно само треснет, Но сие когда, так сие когда… 0005

Жизнь — сие близкие отношения не без; журналисткой. Стремительных встреч череда…

Жизнь — сие интимные отношения из журналисткой. Стремительных встреч череда С любимой, далекой равно близкой, родной, безвыгодный твоей никогда. Поверхностна равным образом глуповата равным образом бойко следственно на тираж, — Всегда возлюбленная там, идеже чревато. И мы устремлялся тама ж.

За склонной ко эффектам дешевым, впадающей во бесшабашность да грусть, Питающей слабосилие ко обновам китайского качества — пусть. Зато наш брат ее невыгодный подселим во убогое наше жилье. Порой ее отсутствует до неделям. Люблю да следовать сие ее.

Не жду ни поблажек, ни выгод. Счастливей невыгодный стал, же умней. Я понял: одиночный добыча — вот по всем статьям подходить ей. Мы знаем, твоя милость всех нас морочишь равным образом во всех отношениях наставляешь рога. Как знаешь. Беги несравнимо хочешь. Не этак стрела-змея твоя милость ми дорога.

Пусть думает энский шикарный не без; отвисшею нижней губой, Что моя особа бездоля рогатый, а симпатия обладает тобой, — Лишь моя персона середь вечного бега нет-нет да и обращал тебя вспять, Поскольку, во-первых, коллега, а в-главных, такая а блядь.

0003

На самом деле ми нравилась только лишь ты, муж идеал…

На самом деле ми нравилась исключительно ты, муж идеал и мое мерило. Во всех моих женщинах были твои черты, равным образом сие не без; ними меня мирило.

Пока твоя милость там, покорна своим страстям, летаешь между Орсе равно Прадо, — я, не грех сказать, собрал тебя сообразно частям. Звучит ужасно, однако сие правда.

Одна курноса, другая не без; родинкой получи и распишись спине, третья умеет всегда думать в качестве кого данность. Одна отнюдь не чает души на себе, другая — вот ми (вместе пуще малограмотный попадалось).

Одна, на правах ты, со лба отдувает прядь, другая вечно ключи теряет, а что такое? мы ни разу никак не был в силах на одно безвыездно это собрать — что-то около Бог ошибок никак не повторяет.

И инда твоя душа, прежде которой твоя милость допустила меня раза три чрез по сию пору препоны, — осталась тут, вопло- тившись вот целое живые дары флоры да совершенно неисправные телефоны.

А твоя милость боялась, аюшки? моя особа тогда буду скучать, подачки сам себе предлагая. А ливни, а цены, а сии шахиды, а роспечать? Бог вместе с тобой, твоя милость со мной, моя дорогая.

0003

Божий мiровая придуман про счастливцев…

Божий шар земной придуман пользу кого счастливцев — Тоньше весть у них равно представление свежей, — Для бойцов, на страстных нечестивцев, А никак не про чувствительных ханжей.

То поглощать удача — таковский биноклик, Зрительная трубка во двоечка конца, Чрез какую внятным, примерно оклик, Станет нам величие творца.

Этот фееричный тьма теней равным образом пятен, Полусвет, втюрившийся на полутьму, Если не выделяя частностей кому равным образом внятен, То пошел вон отсюда той, около кленом, да тому.

Меловые скалы таково круты равным образом голы, Так курчавы усики плюща, Чтобы был в силах рявкать близкие глаголы Графоман, ото счастья трепеща.

Пленники, калеки, разглядите ль Блик бери море, солнцем залитом? Благодарно зорок всего победитель, Триумфатор во шлеме золотом!

Хороша погода на начале мая Для того, кто такой выбежит, спеша, Мокрую черемуху ломая, — А про остальных нехороша.

Врут, ась? благоденствие тупо, дружище муж желторотый, Потому что-нибудь самопроизвольно Творец Всего, Как какой приглянется абстракционист после работой, Ликовал, когда-когда творил его.

Столько наготовив хитрых всячин, Только благодарных слышит Бог, Но безграмотный тех, кто такой непредусмотрительно мрачен, И малограмотный тех, кто такой жалок да убог.

А чтобы безымянного урода С неизбывной ревностью во груди В лучшем — равнодушная природа, В худшем — лик согласный: пошел бросать отсюда иди!

Сквозь сверкание нежного покрова, Что для того нас соткало божество, — Видит он, наравне ест одинокий другого, Мор да жор, равным образом в большинстве случаев ничего.

Только рыл да жвал бессонное роенье, Темную механику Творца, — И никак не надо ухудшать настроенье Баловням, ась? видят вселенная от лица.

Он спешит подо пасмурные своды, В группа табличек да камней, — Как Христос, неграмотный чтящий природы И невыгодный разбирающийся на ней.

0003

Инструкция

Сейчас, при случае автор этих строк бросаю взор сверху целый данный Голливуд, — чтоб духу твоего здесь отнюдь не было ведь кричит "Меня неграмотный едят!", а та — "Со мной безграмотный живут!". Скажи, идеже были мои глаза, что ваш покорнейший слуга ждал, идиот, нет-нет да и хотел зацепиться за, а был в силах толкнуться от, невыгодный оспаривая отпора, никак не пытаясь придавить для груди?! Зачем ми знать, изо какого сора? Ходи себя да гляди! Но ми желательно токмо — равно скоро, во руки, во семью, на кровать. И ваш покорнейший слуга узнал, с какого сора, а был в силах бы отнюдь не узнавать.

"Здесь целое неграмотный интересах обладания" — до небу бежит строка, равным образом совершенно мое предлог — во незнании языка. На во всем "Руками никак не трогать!" написано просто, во лоб. Не в таком случае чтоб лишняя строгость, а без затей попечение об. О, ежели бы ведать заранее, во сливки времена, что такое? всегда — невыгодный с целью обладания, а в целях смотренья на! И хоть главные женщины, вроде Морелла у По, даны на стихосложенщины да для того томленья по. Тянешься, в качестве кого младенец, — на, на на торец. Здесь ранее лакомиться владелец, кризис миновал произнести — творец.

Я зачастую пенял, Создатель, бодрствуя, можно подумать тать, в чем дело? мы единовластно шелковица необладатель, а прочим не грех хватать, — только твоя милость доказал со избытком, зачем держишь пельмень востро по отношенью для любым попыткам цапать твое добро. Потуги черт знает что откупиться кончались известно чем, что поползновение обосновать ирландцев alias чечен. Когда б автор знал об Отчизне, изведенный полужид, аюшки? ми возлюбленная невыгодный к жизни, а житьё — невыгодный затем, чтоб жить! Когда бы мы знал заранее, нестреляный воробей, почто нежели мы бывал тиранее, тем выходил рабей!

У меня была этап отказа ото вымыслов да прикрас, равно аж была удалая фраза, придуманная в духе разок подо августовской, млечной, серебряною рекой, — мол, коли никак не можешь вечной, безвыгодный следует ми никакой! Теперь ми вечной далеко не надо. Счастье — судьба крота. Единственная приятность — праведница неполнота. Здесь совершенно неграмотный к обладания — правда, страна, закат. Только трепотня да их сочетания, ну да равно те напрокат.

0003

Избыточность

Избыточность — выше- самый тяжкий крест. Боролся, а ничто неграмотный помогает. Из всех кругов аз многогрешный вытолкан взашей, в качестве кого оный Демьян, что такое? своевольно ухи никак не ест, же во всех отношениях ее усердно предлагает, ежели и издавна полезло с ушей. Духовный равно бледно-розовый перебор сменяется из годами недобором, же ми такая линия неграмотный грозит. Отпугивает девок мой напор. Других корят — меня поносят хором. От прочих пахнет — через меня разит.

Уехать бы во тот или иной уезд, уйти тама во гусяток, поросяток, — однако на равнине потеряться нельзя. Как Орсон раз сказал Уэллс, когда-когда кой-как пришел друзей десяток ко нему возьми концерт творческий, — "Друзья! Я выпускал премьеры тридцать раз, крестик сто заявок у меня никак не взяли; играл, писал, ваял et cetera. Сказал бы кто, на хрен круглым счетом немножко вы присутствует ныне на этом зале, равно лишь меня так впредь до хера?".

Избыточность — выше- самый тяжкий грех! Все сие через отсутствия опоры. Я сам по себе себя за сие отнюдь не люблю. Мне безлетно надо, чтоб дошло по всех, — равным образом чисто кручу свои самоповторы: целое поняли давно, а ваш покорнейший слуга долблю! Казалось бы, равно настоящий маломощный текст пора прервать, а ваш покорный слуга весь длю попытки, досадные, по образу лишек на очко, — чтоб достучаться, знаете, давно тех, кому никак не всего только для мои избытки, а не насчет частностей малограмотный надо ни для что!

Избыточность! Мой самый тяжкий бич! Но, думаю, хорошие ухватки простому не пристали рифмачу. Спросил бы кто: хочу ли автор этих строк постичь великое, святое чувство меры? И не без; вызовом отвечу: малограмотный хочу. Как оный верблюд, которому будущность таскать тюки из восточной пестротою, — таково моя особа близкий приношение таскаю получай горбу, да ничего. Без этого горба, ми кажется, мы сносно неграмотный стою, а всех безгорбых ваш покорный слуга видал во гробу. Среди бессчетных призванных получи и распишись пирушка никак не во всем нальют очаровательный напиток, а мне нальют, прошу меня простить. В конце концов, да цельный Господень мiровая — один ошеломляющий избыток, тот или другой лишь только избыточным вместить. Я вытерплю усмешки свысока, да собственную темную тревогу, равным образом всех моих прощаний пустыри. И так, как нетрудоспособный у Маяка твердь свою единственную ногу, — что-то около автор домашние оберегаю три.

0003

Я безвыгодный могу скрыться ни почти какою крышей…

Я далеко не могу закочематься ни лещадь какою крышей. Моя непредвзятость куплена мучительнейшей ценой — моя персона невыгодный принадлежу ни для нации самоочевидно пришлой, ни к самопровозглашенной нации коренной. Как знатный граф, верховное существо известных стансов по части том, в чем дело? ни слева, ни направо дьявол безграмотный на чести, — беспричинно равным образом я, во меру скромных сил, отнюдь не воин двух станов, точней, четырех, а пока что уж равно шести. Не сливочный элитарий, неграмотный росток быдла, автор этих строк вижу совершенно правды равно чувствую все вранье — по сию пору ми видно, да беспричинно сие ми обидно, зачем злые вой промыли зренье мое.

Кроме плетенья словес, синь порох малограмотный умея подробно (поскольку остальные заняться, в общем, херня) — объединение вотчим просторам моя персона рыскаю серым волком до самого сего поры, и бежим кормят меня. То после этого отмечусь, ведь после этого чернилами брызну. Сумма устала от перемены мест. Я видел больше, нежели надо, чтоб влюбиться в кого Отчизну, так безвыездно не дождусь, если симпатия ми совершенно надоест. Вдобавок ваш покорный слуга чересчур выдержан, чтобы спиться, равным образом больно упрям, чтоб прибиться для вере отцов. Все сие делает с меня идеального летописца, которого Родина выгонит ко черту на конце концов.

Что поперед любви, ведь равным образом здесь дано поощрение черкать резче других поэтов Москвы. От тех, кого моя особа хочу, моя персона слышу — прости, мол, прислушиваться тебя — всегда, хотя спать с тобою — увы. Есть да другие, да пишущий эти строки никак не могу претерпевать их. Мне в жизни не никак не давался чистый разврат. Слава Богу, имеются третьи, равно сих третьих мы мучаю так, что смотрите главный разряд. Портрет Дориана Грея, сломавший раму, некрофор чужой и гроза своей семьи, автор каждое утро встречаю, на правах белое золото для рану. И сие все, чего автор этих строк достиг для тридцати семи.

Отсюда познание жизни, пластинка жанровая, производство класса люкс, плодовитость-плюс. — Собственно говоря, в аюшки? твоя милость жалуешься? — Собственно, мы далеко не жалуюсь, моя особа хвалюсь.

0003

Начало зимы

0.

Зима приходит вздохом струнных: "Всему конец". Она приводит белорунных Своих овец, Своих коней, сколько ждут ударов, Как наивысшей похвалы, Своих волков, своих удавов, И весь они белы, белы.

Есть на осени позднеконечной, В ее кострах, Какой-то гибельный, предвечный, Сосущий страх: Когда глава с неуюта, От завывая бездны вслед за стеной Дрожит, на правах утлая каюта Иль теремок берестяной.

Все мнется, сыплется, да мнится, Что нам пора, Что опадут неграмотный всего листья, Но равно кора, Дома подломятся на коленях И лягут грудой кирпичей — Земля на осколках да поленьях Предстанет грубой равным образом ничьей.

Но лакомиться равно та до этих пор услада На рубеже, Что повременить зимы днесь безграмотный надо: Она уже. Как умильно ми равным образом ей — обоим — Вливаться во эту колею: Есть изныванье преддверие боем И притупление на бою.

Свершилось. Все, почто обещало Прийти — пришло. В конце скрывается начало. Теперь смешно Дрожать, наравне мокрая рубаха, Глядеть от надеждою закачаешься тьму И нищим вручать с страха — Не поделаться бы нищим самому.

Зиме смятенье малограмотный пристало. Ее стезя Структуры требует, кристалла. Скулить нельзя, Но подберемся. Без истерик, Тверды, во вкусе мерзлая земля, Надвинем шапку, выйдем во скверик: Какая прелесть! Все со нуля.

Как безвыездно бело, равно как незнакомо! И снегири! Ты говоришь, сколько сие кома? Не говори. Здесь равным образом жизнь, возьми хоть нам да странен Застывший, колющий вселенная зимы, Как празднующий крестьянин. Пусть торжествует. Он — безграмотный мы.

Мы в жизнь не отнюдь не торжествуем, Но нам мила Зима. Коснемся поцелуем Ее чела, Припрячем панга ради голенищем, Тетрадь забросим лещадь кровать, Накупим дров, да будем нищим Из милосердья подавать.

0.

— Чтобы было, на правах моя персона люблю, — мы тебе говорю, — требуется пока что отшагать декабрю, а позднее январю. Я люблю, с намерением был заход солнца цвета ранней хурмы, равным образом снежище оскольчат и ноздреват — так поглощать разложение зимы: время, эпизодически ее псы смирны, волки почти кротки, да растлевающий запах весны душит ее полки. Где былая их правота, грозная белизна? Марширующая пятка растаптывала, грузна, золотую дрязг октября и черную — ноября, прозрачно говоря, что такое? всё-таки ранее невыгодный игра. Даже мнилось, что так ему и надо белая головка исступление зим: глотки, может быть, подерем, хотя сердцем не возразим. Ну равным образом идеже ликующий треск, оледенелый кристальный лоск? Солнце над ним водружает крест, плавит его, вроде воск. Зло, пытавшее получай излом, само себя перезлив, побеждается исключительно злом, пытающим нате разрыв, равным образом уходящая правота вытеснится другой — одну провожает боязнь живота, другую чую спиной.

Я начал памятозлобствовать себя в духе разок на паузе меж времен — минута ото нас отводило глаз, и сим пишущий эти строки был пленен. Я люблю таковой преклонных лет смех, мокрого блеска резь. Умирающим не перед тех, кто такой остается здесь. Время, шедшее для убой, вязкое, в качестве кого цемент, было занято всего лишь собой, равно ваш покорнейший слуга улучил момент. Жизнь, которую ваш покорный слуга застал, была кругом неправа — так ли улыбка, ведь ли оскал полуживого льва. Эти старческие черты, ручьистую болтовню, сие неимение правоты аз многогрешный ни вместе с нежели неграмотный сравню.. Я наглотался отравы праздник с мутного хрусталя, ваш покорный слуга отравлен неправотой позднего февраля.

Но поперед сего — целехонький эпоха темноты, мерзлоты. Если б ми горячо сей снег, как его любишь твоя милость — ты, ценящая школа макабр, вскормленная зимой, возвращающаяся в декабрь, что ко себя домой, девчура со звездой нет слов лбу, темничница правоты! Даже странно, вроде моя особа люблю все, почто безграмотный любишь ты. Но в изм того времени как твой звездообразный миг у меня на часах, выколачивает подстилка метелица на небесах, равным образом во цифра только зачем не черно, и вовсе черновато ко пяти, равным образом много, бог не обидел покамест что подобает произойти.

0004

Приснился Тютчева новооткрытый текст…

Приснился Тютчева новооткрытый формулировка — Шестнадцать строчек нонпарели; Он был с лучшего и, помнится, — изо тех, Что строятся возьми параллели.

Уже симпатия путался — на предсмертии, на бреду, Усилье было бесполезно, И обрывалась мысль, равно что держи виду Сама распахивалась бездна.

Он от бури начинал; вместе с того, сколько двух начал В ней очищать слиянье роковое. Два равных голоса возлюбленный очевидно различал В ее смятении равным образом вое.

Вотан был духовный гром, боренье высших сил, Второй был рыдание с преисподней, И нежели грознее шквал удары наносил, Тем обреченней равным образом бесплодней.

Стихия буйствует — сама, во себе, со собой, С извечной злобой инородца, — И вдруг, покорная, вроде ранний прибой, На прощение берега сдается.

Не в такой мере ли да душа, некто спрашивал, когда Она пускается на мытарства Для бунта жадного — равным образом жалкого стыда При виде тщетности бунтарства?

Не этак ли равным образом она, сама, на себе, из собой, Без утешенья остается И, утомленная безвыходной борьбой, На дар Господа сдается?

Там был единаче причина — какой, безвыгодный усмотреть, И во нем особая отрада: Там каждая строчка пласталась, якобы плеть Дичающего винограда.

Все силится ухватить опору возьми скалах, И заплетается, равным образом вьется, И обрывается, и, воротясь изумительный прах, На благодеяние хаоса сдается.

И вона автор этих строк думаю — сколько некто хотел сказать, Коль поклоняться на ахинея загробных сплетен? Сознанье бренности из отвагой погружаться — Мол, лишь только оный порыв, зачем тщетен,

Зовется доблестным? — Я сие знал равно так. Покинуть Лимб трюизма ради? Иль, видя моего распад, некто подавал ми знак, Что кушать величье равно на распаде?

Душа немотствует да всего лишь удивлена, Как сие своевременно примнилось. На благоволение чью-нибудь сдалась бы да она, Когда б надеялась нате милость.

0004

Словно для узкой лодке канал Байдарский пересекая…

Словно сверху узкой лодке большой бельт Байдарский пересекая, Вдруг ощутишь границу: руку, кажется, протяни — Там вновь волна равно блики, а после этого холодок равно спокойствие такая. Правишь получай чуждый прибрежье равным образом видишь очнешься во его тени.

Так пишущий эти строки вплываю на воды смерти, на темные воды смерти, В зона сверх рифмы — как попроще отрифмовать "Der Todt", Словно инсинуация — ради в чем дело? хотите, а оборона нее малограмотный смейте; Только равным образом скажешь, аюшки? нынешний суша ближе уже, нежели тот.

Ишь равно как прохладою потянуло, водорослью равно крабом, Камнем источенным, ноздреватым, во илистой бороде, — И, вроде возьми пристани на Балаклаве, тщательно накарябан Лозунг дня "Причаливать здесь"; а в таком случае автор этих строк безвыгодный знаю, где.

Все моя особа знаю — да равно как причалить, равным образом ась? балакать рядом этом. В роще ранее различаю тени, бледные сверху просвет. Знаю даже, что-то сии тени — без затей шутка со светом Моря, камня равно кипариса, равным образом пусто с годами нет.

А оглянуться сверху пляж чуждый — что-нибудь ми оный твердь дальний? Солнце для желтых скалах, худые стены, ржавая жесть. Это отсюда, изо тени, некто вполне окутан хрустальной тайной: Я-то отплыл недавно, автор снова помню, какой-либо возлюбленный есть.

Вдоль побережья серая галька, жаркая, на правах прожарка. С визгом прыгает от волнолома смуглая ребятня, Но километров заплывать боится, равно их по неизвестной причине жалко; Только их ми равным образом жалко, а им, должен быть, несчастно меня.

Так аз многогрешный вплываю на темные воды, на аромат приморской прели. Снизу изумрудно либо буро, поверх синим-сине. Вот ранее как моя особа погляжу — заливы, фьорды, шхеры, пещеры, щели, Столько общей сложности — ни в жизнь малограмотный знал, что-то полноте столько всего.

Камень источен ветром, изъеден морем, равно мидий соты Лепятся по-под причала. Мелькает тропка. Пойдем вперед. Славно — какие норы, какие бухты, какие гроты. Жалко, что такое? недостает никого… а впрочем, кто такой его разберет.

0004

Жил безграмотный свою. Теперь кукую, совершенно казаться далеко не разберу…

Жил отнюдь не свою. Теперь кукую, однако ни за что никак не разберу — равно как поменять ее? В какую намалевать контору.ру? Мол, признаю, такое горе, самоуправно виновен, неграмотный вопрос, был пьян подле шапочном разборе, взял чужую равным образом унес, равным образом во теперь, если около аюшки? первый попавшийся всхлип подкладку рвет, — прошу отдать мое пальтишко, а на выкуп берите вот. Я отнюдь не сдавал ее во кружало, невыгодный таскал ее во кабак. И отнюдь не сказать, чтоб чересчур жала, — проносил а с горем пополам накануне тридцати семи неполных, далеко не прося особых прав, малограмотный совершив наиболее подлых равно безграмотный сверх меры запятнав. Тут супружество какой-то, с годами заплата, ась? хотите, крепдешин. Тут было немного длинновато, извините, ваш покорнейший слуга подшил. Но, на общем, убирать единаче резервы, на правах равно на суше и получи и распишись море нате Руси. Иные чудища стозевны скажут — самопроизвольно сегодня носи, а прежде того осточертело сие серам дурачья, получужое сие штокверк да единица бог ведает чья, равно сии горькие его же и монахи приёмлют (как ни бился, никак не привык), равно сии вечные попытки приспособить родной язык, приманка наречия, глаголы равным образом служебные стихи — подо сии проймы, сии полы, обшлага равно рукава, хотя альфа и омега — подо сии дырки, дешевенький лоск, чересседельник тугой… И «Быков» вышито для бирке. Но ваш покорнейший слуга далеко не Быков, моя персона другой! Причем особенно обидно, зачем кому-то во стороне этак обидно обрыдла та, моя! Отдайте мне! Продрал небось, неосторожный, понаставил ми прорех, — а опять-таки симпатия согласно мерке сложной, нестандартной, неграмотный получи всех, пусть бы никак не тонкого Кашмира равным образом безграмотный заморского шитья… Она моя, моя квартира, во квартире барышня моя, мои слова, мои пейзажи, на кармане итог вслед за сияние да газ, равным образом так-таки возлюбленная никак не выгодно отличается даже, симпатия куда ему во цифра раз! И чисто мечусь, перемежая половые органы равным образом страх, да деньги лью. Меня безвыгодный приближенно гнетет чужая, что мысль, что такое? бог знает кто взял мою, мою блистающую, тающую, цветущую во своем кругу, а эту, из-за щипанцы хватающую, моя особа пуще испытывать отнюдь не могу.

Но идеже моя — моя особа сам по себе неграмотный ведаю. Я сомневаюсь, аюшки? во конце симпатия венчается победою равно появляется во венце. В ней бог не обидел скуки, безучастности, что-то вам хотите, та а Русь — да питаться пленительные частности, наравне перечислю — разревусь. Я ненавижу сии перечни — квартира, женщина, пейзаж, — следовать них хватаюсь, по образу следовать поручни на метрополитен хватается алкаш; ну, скажем, море. Ну, какая-то влюбленность, злая, равно как ожог. Какой-то тайный, как бы Аль-Каеда, а дружный дружеский кружок. А впрочем, аюшки? моя особа вы рассказываю, во вкусе лох, посеявший пальто, — относительно материя в такого типа степени одноразовую, сколько безвыгодный похожа ни получай что? Похожих, может быть, немерено, равно как листьев, равно как песка на горсти. Свою узнал бы автор немедленно. Куда чужую отнести?

Теперь шатаюсь на одиночку, нашептывая у бездны получи краю, что-нибудь по сию пору вовлечены во цепочку, равно кажинный прожил отнюдь не свою. Сойтись бы за праздник пирушки, идеже совершенно нам было трын-трава, — да проанализировать домашние игрушки, надежды, выходки, права! Мою унес припольщик за дому, свою спирт одолжил жене, симпатия свою дала другому, — да чья нынче досталась мне? Когда сдадим их целое обратно, сойдясь покрыто мраком неизвестности куда, — в то время нам станется всё-таки понятно, верно фиг ли толку, господа.

0004

Вся бытье моя обводит, в духе Обводной канал…

Вся житьё моя обводит, в качестве кого Обводной канал, ту мысль, что такое? весь проходит, ведь снедать нам миздрюшка безвыгодный врал. Эта илистая жижица, извилистая нить, не без; виду по-видимому бы безвыгодный движется, а безвыгодный остановить, какое количество на вышивка ее угрюмую ни окунай весло. Вот для тебя гляжу равным образом думаю: прошло, прошло, прошло. Ни божественное слово, ни повизгивающий солист безвыгодный значат синь порох другого, выключая бренности своей. Когда вдруг нате мельтешенье графоманской малышни, всегда сии самоутешения особенно смешны. На месте сталинской высотки разливается тайга, с блистательной красотки из сего следует карга, равно метеор в дальнейшем запуска упадет, пробив дыру. Не могло, а гляди — запросто. Вот беспричинно но автор умру — на правах надлежит ослу равно гению, в качестве кого поступает большинство, равно ко счастью иначе говоря для сожалению, твоя милость отнюдь не рехнешься ото того. То снедать рехнешься обязательно, из-за всеми а придут, — равным образом сие жуть показательно на свете сказанного тут. Мораль, что такое? житьё-бытьё мою итожит, надо входом потребно бы прибить: вначале говоришь — отнюдь не может, а дальше — ась? может быть. И безвыгодный только лишь охломону, почто по мнению природе недалек, — а перво-наперво да Соломону сие было невдомек: около всей своей гордыне царской симпатия загрустил, в качестве кого человек, услышав через царицы Савской, который равно сие отнюдь не навек. Потом, порвав от царицей Савской (он всех со временем бросал), симпатия далеко не расстался вместе с круглой цацкой, идеже эту индоссамент написал. А твоя милость сидишь равно уминаешь шоколадное драже. Оно проходит, твоя милость понимаешь? Не понимаешь? А автор этих строк уже. Жизнь уходит, как бы водица, во вкусе песок. И чертяка бы со ней. Лучше было неграмотный родиться, сие было бы честней.

0004

У меня для отсчет мои таланта иллюзий нет…

У меня касаясь мои таланта иллюзий нет. В нашем деле равным образом этак остаток зазнаек. Я поэт, однако получай фоне Блока моя персона невыгодный поэт. Я прозаик, только кто именно теперь никак не прозаик?

Загоняв себя, на правах Мара телят, И алембик шута заработав, Я открыл во себя лишь только один, а немалый дар - Я умею злить идиотов.

Вот сидят, допустим, — болтология цивильны, зеницы на тени, Говорят чего-нибудь об морали… Я единаче отнюдь не успел поздороваться, а они Заорали.

И адью некто гражданин вселенной не так — не то патриот, Элита или — или народ, прелестник сиречь урод, Раскинься округ Кейптаун сиречь Кейп-код, Отчизна-мать другими словами ненька ридна, — Как только лишь раскроет рот, Да в духе заорет, — Становится вмиг видно, зачем идиот. А накануне того подчас отнюдь не видно.

Иногда аз многогрешный что-нибудь проору во ответ, Иногда на испуге на забытье брякнусь. Я насилу-насилу ли потребен Господу в духе поэт, Но нет-нет да и автор этих строк полезен ему наравне лакмус.

Может быть, фейс-контроль. А может, у них дресс-код. Может быть, им прямо-таки невыгодный нравится мои подход К их святому, напыщенному серьезу, Я безвыгодный знаю, нежели посягаю получай их оплот И со почему представляю про них угрозу.

А писанье — фабрикат побочный, вроде во вкусе мед. Если любой число получай тебя орет идиот, Поневоле начнешь выводить слова либо прозу.

0005

Я назову лишенный чего ложного стыда…

Еще пугает изречение "никогда". Н. С.

Я назову лишенный чего ложного стыда Два сих полюса: Дурак боится пустословие "никогда", А рассудительный пользуется. И когда общежитие его, что голова, Трещит-разламывается, — Он извлекает, в духе изо рукава, Величье замысла. Я далеко не увижу чище никогда Тебя, любимая, Тебя, единственная, тебя, балда Себялюбивая. Теперь твоя милость перейдешь на идентичный регистр И во багрянец вырядишься. Отыгрывать отступать остерегись: Вернешься — выродишься.

Мне, пьедестала гордого лишась, Тебя невыгодный постоять — А беспричинно до этих пор автор сих строк сохраняем шанс Прилично выглядеть.

Я, согрешительный человек, люблю слова. В них лакомиться цветаевщина. Они с мухи делают слона, Притом летающего. Что круг помимо фраз? Провал ослизлой тьмы, Тюрьма вместе с застольями. Без них плевка безвыгодный стоили бы мы, А не без; ними стоили бы.

Итак, прощай, аз многогрешный повторяю по Прямому проводу. Мне инда какая жалость такого пустозвонство по Такому поводу. Простились тандем мелочных калек, Два нищих узника. А равно как звучит: навек, навек, навек. Ей-Богу, музыка.

0004

Новая графология-2

Если бы некто меня спросил, Как автор чую в бытиё высших сил — Дрожь во хребте, дрожь сообразно шее, Слабость рук, подгибанье ног, — Я бы ответил: кабы страшнее, Чем дозволяется придумать, в таком случае сие Бог.

Сюжетом безвыгодный предугаданный поворот, Небесный эвенский утес во твой огород, Лед да пламень, брань да смута, Тамерлан равно Наполеон, Приказ неукоснительно подскакивать не принимая во внимание парашюта С горящего самолета — совершенно сие он.

А ежели посредь зимы запахло весной, Если убирать парашют, а ко нему ещё запасной, В огне просматривается дорога, Во тьме прорезывается просвет, — Это манера дьявола, а малограмотный Бога, Это враг рода человеческого около маской Бога Внушает надежду там, идеже надежды нет.

Но разве твоя милость входишь закачаешься тьму, а возлюбленная бела, Прыгнул, а у тебя отросли крыла, — То сие Бог, другими словами ангел, его посредник, С хурмой "Тамерлан" равно тортом "Наполеон": Последний вероятность последнего изо последних, Поскольку со временем последнего — вмиг он.

Это то, ась? безграмотный учел Иуда. Это то, чему невыгодный учил Дада. Чудо вступает там, идеже вне чуда Не спасет никто, ничто, никогда.

А разве твоя милость на бездну шагнул равным образом безграмотный воспарил, Вошел на огонь, равным образом свет тебя опалил, Ринулся во чащу, а после этого берлога, Шел нате медведя, а их в дальнейшем шесть, — Это скоропись дьявола, а малограмотный Бога, Это отец лжи около маской Бога Отнимает надежду там, идеже мечта есть.

0004

Хорошо тому, который считает, что-то Бога нет…

Хорошо тому, кто такой считает, в чем дело? Бога нет. Вольтерьянец-отрок на садах Лицея, спирт цветет себе, этак равным образом рдея, наравне маков цвет, равно неграмотный знает пустословие «теодицея». Мировая материя, развратница перемать, около него ликует разнообразно, равно отнюдь не полагается ему нисколько ни от нежели примирять, зане всё-таки в одинаковой мере равным образом весь протоплазма.

Сомневающемуся также пруха лафой: всю-то бытие подбрасывает монету, лебезит, строфу погоняет антистрофой: время с времени — что-то есть, временем — что-нибудь нету. Хорошо ему, равно совет у него бесхитростный — разуметь немногое что до немногом. Мирозданье безотказно ловит его настрой: минута взад — кроме Бога, а вишь да из Богом.

Всех страшнее тому, кто такой слышит музыку сфер — руки загребущие звук Господних мельниц, крылосвист равным образом рокот, проявляющийся во вкусе «Эрэсэфэсэр» — или — или наравне «рейхсфюрер», сказал бы немец; жирный тризм зубчатых передач, напряженка скрипа да перестука. И ни костяной хруст, ни удавленный ребячий слезы не перед силу снять копию получи дефекты слуха. Проявите величие духа, велит палач. Хорошо, проявим величье духа.

Вот такая рок сфер, маловерный друг, смотри такие крутятся затем машинки. Иногда оттудова доносится элизийский звук, же его неотложно но глушат глушилки. А теперь, когда-когда слышал все, в сторону примири данный век, кто тобою прожит, да лишайные стены, равно ржавые пустыри — не без; тем, что-нибудь вона он, снедать равно никак не присутствовать малограмотный может, ибо что такое? равным образом яркий клещ, что зловещ, да эластичный змеючий хрящ, который-нибудь хрустящ, равным образом колючий волнистый плющ, некоторый ползущ в соответствии с сухому ясеню у дороги, да ажно оный возьми человечестве скудный прыщ, что нищ да пахнет, равно как сто козлищ, — постоянно в рассуждении Боге, спокон века насчёт Боге.

А от меня он, не грех сказать, далеко не спускает глаз, проницает чисто мою юшка равно лимфу, посылает ми пару строчек во неделю единовременно — временем кроме рифмы, однако чаще во рифму.

0004

C английского

Как полететь свое дитё во работный дом, Как соорудить дитя изнеженную замуж, Чтоб изнуряли гладом да трудом, И мучили, а твоя милость да узнавать никак не знаешь, — Так ми во иностранный душе отбросить след, — Привычку, строчку, если привьется, А повстречавшись сквозь бог не обидел лет, Узнать равно неграмотный разведать себя во уродце.

Зачем автор заронил тебя сюда, Мой стародавний отсвет, неимущий муж обломок, — В трущобный поднебесная бесплодного труда, Приплюснутых страстей равно скопидомок? Все то, в чем дело? с меня усвоил ты, Повыбили угрюмые кормильцы. Как мурашки по коже ползают справляться близкие черты В измученном, однако хитром этом рыльце! Ты выживал на грязи да нищете, В аду подвала, фабрики, казармы, Ты знаешь те болтовня равно имущество те, Которых ваш покорнейший слуга скоту безграмотный показал бы. Гиеньи глазки, выгнувшийся стан, Гнилые щебенка жалкого оскальца… Но сие я! И автор этих строк таким бы стал, Когда б остался там, идеже твоя милость остался. Полутуземец, полуиудей, Позорное напоминанье, скройся. О, отпустило ми капли неграмотный ведать людей, Чем понимать сие сходство, сие скотство! Чужая жизнь, других миров дитя, Возросшее на уродстве здешних комнат, Тотчас ко ми потянется, хотя Себя безвыгодный знает равным образом меня далеко не помнит, И чрез лохмотья, язвы, свинство да гной Чуть слышно ми простонет из-под спуда: "Зачем автор тут? Что сделали со мной? Мне плохо здесь, возьми меня отсюда".

Да равно другим, другим некто был ко чему? В моих привычках людям всё-таки немило, И воспоминания об ми во чужом дому Была страшна, в духе примета иного мира. Так работяга, захворав впервой И в два раза похудев из-за двум недели, Все думает тяжелой головой — Что сие завелось на послушном теле, Что следовать хвороба, ась? вслед странный гость Припуталась вот сне, да жрет, равным образом гложет… А сие последний вздох врастает на тело равно кость, Он хочет для ней вслушаться — никак не может Ни фразы разобрать. Придет жена Или брательник из баночкой гостинца, — Брательник хмур, возлюбленная раздражена, Обоим ясно, что-то пришли проститься: Сопит, бурчит… На нем ранее печать, Он во всех отношениях чужак. Скорей освободиться его бы. Так всех моих умеет отличать Любой — получай них ярлык моей хворобы. О, отпустило бы не без; рожденья, наравне монах, Разгромленного ордена осколок, Я оставался во четырех стенах, Среди моих листов равным образом книжных полок, Чем собой настоящий мир! Ужель себя отнюдь не был в силах остановить я, В картонных стенах нищенских квартир Плодя ублюдков нашего соитья? Низвергнутая горгулья на снегу, Росток ползучий, приникающий ко перегною, — Вот все, что-то из всем скопом содеять моя персона могу, И все, в чем дело? может содеять некто со мною.

Скажи, твоя милость смотришь получи приманка следы? Или никак, в духе написал бы Павел? Что твоя милость меня оставил — полбеды. Но интересах ась? твоя милость в этом месте меня оставил? Зачем средь расползшихся дорог Нетвердою, скользящею походкой Блуждаю, полузверь равным образом полубог, Несчастный печать твоей любви короткой? Твой вид искажен моей виной, Гримасой страха, судорогой блуда. Зачем моя особа тут? Что сделали со мной? Мне плохо здесь, возьми меня отсюда.

0004

Песенка

Да, завидую — твоя милость можешь нате него облокотиться, Опереться, положиться, возничь подина сень. Ибо возлюбленный твое спасенье, вроде ложемент пользу кого пехотинца, Как кортик чтобы кахетинца, в качестве кого постель Для усталого скитальца, по образу непалка ради непальца, Как в целях путника во чащобе сокровенный знак. Да, завидую, выше- ангел. Извини мое нахальство. Я равным образом самоуправно бы что-то около хотел, однако целое никак.

Для меня но твоя милость окопа малограмотный увидишь, в качестве кого ни щурься. Редкий лес, вздор поле, нагий лед. Ибо ми некто далеко не опора, виноват мое кощунство, А скорее, моя особа боюсь, наоборот. Мне ни одна собака отнюдь не даст гарантий, ажно коли бы воскресли Все святые, коим термин легион. Это моя персона его последняя надежда, игбо если Я обрушусь, ведь обрушится равно он. Ты умеешь замечать стену, аз многогрешный умею — только лишь бездну, Обступившую меня в соответствии с рубежу. Это возлюбленный навек исчезнет, коли автор этих строк навек исчезну Или ажно ежели который невыгодный что-то около скажу.

Кто с нас сидит на окопе, который танцует получай прицеле — Не подскажет никакое колдовство. Хорошо тебе, равным образом плохо мне, держащемуся еле, А ему боюсь равно согласну каково.

0004

Озирая котел, во котором твоя милость самовольно никак не варишься…

Озирая котел, на котором твоя милость самовластно невыгодный варишься, презирая клятвы, которые мы даем, — безграмотный тверди мне, агностик, сколько твоя милость кайфовый во всех отношениях сомневаешься. Или нет, тверди — добавляя: "во по всем статьям твоем". Ибо принимать твое — вперекор утвержденью строгому, что-то любая верованье тобою остранена. Есть твое, равно ми хоть страшно глядеть во ту сторону — поперед того скупа да безводна та сторона. Где стрела-змея ми до упорства черствого, каменистого, взять надень мы мундирчик равным образом ремнями перетянись. Есть твое, равным образом во него твоя милость веришь настоль истово, в чем дело? какой угодно юродивый предо тобою релятивист. Ход тама ми закрыт. Дрожа, наблюдаю издали: невольничество словес, ползучая каббала, лабиринты, пески, а меж ними такие идолы, аюшки? игрушками кажутся весь мои купола.

Не тверди, обнимаясь из тартусцами равным образом со венцами, рассыпая мелкие искры, как метеор, — что-нибудь не без; таких, по образу я, начинаются однако Освенцимы, бо всякая твердая вера — сделано террор. Как ваш покорнейший слуга знаю всю твою зыбкость, перетекание, разрушенье границ — обольщение его где-то влекущ! Есть твоя вертикаль, равно возлюбленная еще вертикальнее, хотя скрывает ее туман, оплетает плющ. Я боюсь плюща — хоть растенье, во общем, красивейшее. Так узорчат лист, таково слаба курчавая стек — но из-за слабостью этой смеркается такая силища, сколько да дубу, да грабу небезвредно туда смотреть.

Но примерно совершенно пески, всю пустыню словами вымости, завали цветами, чей многоцветен пир, — неграмотный тверди, безграмотный пой ми что касается щедрой твоей терпимости да что касается том, как во сравнении из нею ваш покорнейший слуга нетерпим! О, твоя милость терпишь всех, в духе большая белая бестия — унтерменша во коросте, прикованного для ярму. Я терплю таковой мир иначе — что терпят бедствие. Извини, что такое? ваш покорнейший слуга временем нетерпим для нему.

Я невыгодный всегда говорю, безграмотный всему раздаю названия, заключая малограмотный стремлюсь заскакивать за края — поскольку лакомиться позор спасительного незнания, почто тебе равным образом ми оставляет вера моя. В небесах случаются краски, которых во мире нет, — немучительная любовь и непостыдный стыд. Твой безлюдный Бог вовек меня неграмотный помилует — выше- цветущий тебя простит равно меня простит.

Теодицея

— На, — сказал генерал, снимая «Командирские». — Хочешь — носи, хочешь — пропей. М. Веллер

Не всемощный, на силе равным образом славе, демиург миров, Что избрал евреев равным образом своевольно еврей, Не худо слышит для раскаяньям наставник своих коров, Кучевых равно перистых, — а скорей Полевой командир, небрит либо бородат, Перевязан наскоком равно полусед. Мне славно думать, в чем дело? мы далеко не работник его, а солдат. Может быть, сержант, с чего бы нет.

О, малограмотный тот, который нашими трупами стезя мостит, И во окоп, естественно, ни ногой, Держиморда, балетоман муштры, позабывший стыд И врага малограмотный видевший, — а другой, Командир, исстари понимающий всю тщету Гекатомб, только сражающийся вотще, У которого да больные постоянно возьми счету, Потому что такое? числа ли нас вообще?

Я малограмотный вижу его верховным, на правах ни крути. Генеральный сердце безвыгодный до подобный степени прост. Полагаю, надо ним никак не в меньшей степени десяти Командиров, через чьих генеральских звезд Тяжелеет небо, глядящее в Москву Как получи особый тестовый полигон. До победы нашей автор этих строк пунктуально далеко не доживу — И боюсь сказать, доживет ли он.

Вот тебе равным образом ответ, равно как дьявол терпит язвы земли, Не спасает детей, никак не мстит палачу. Авиации нет, снаряды безвыгодный подвезли, А оборона стройность равным образом подача моя особа молчу. Наши танки быстры, поем, равно крепка броня, Отче наш, некоторый возьми небесех! В общем, экстра-класс равно то, зачем от бойцами что-то меня Потеряли до этих пор далеко не постоянно равным образом невыгодный всех.

Всемогущий? — насчёт нет. Орудья — в гордая усмешка врагу. Спим во окопах — во окрестностях блистает своим отсутствием жилья. Всемогущий может безграмотный больше, нежели ваш покорный слуга могу. "Где спирт был?" — Да, собственно, идеже равно я. Позабыл сказать: поощрений сызнова а нет. Ни чинов, ни медалей спирт неграмотный дает. Иногда подарит — кому огниво, кому кисет. Скажем, ми достались хронометр "Полет".

А чего, хорошая вещь, задеваться грех. Двадцать пятью камней, музыкально одаренный звон. Потому автор равно чувствую период заостреннее всех — Иногда, похоже, острей, нежели он. Незаметные во шуме, слышные на тишине, Отбивают двенадцать часов дня да будят на шесть, Днем равным образом ночным делом напоминая мне: Времени мало, а минута есть.

0004

Колыбельная к дневного сна

В удушливом полдне, от случая к случаю ни гугу В цветущем лугу да заросшем логу, И, с грехом пополам качая тяжелые воды, Река изогнулась на тугую дугу И сонно колышет лиловые своды Клубящейся тучи получи книжка берегу, — СГУЩАЮТСЯ СИЛЫ НЕЯСНОЙ ПРИРОДЫ. Я слышу их подъём равно опочить невыгодный могу.

Как темные мысли клубятся во мозгу, Как во пыльные орды, во живую пургу Сбивают гонимые страхом народы, — В безмолвии августа, на душном стогу, В теплице безветренной влажной погоды СГУЩАЮТСЯ СИЛЫ НЕЯСНОЙ ПРИРОДЫ. Я вижу их мощь да сопатиться безвыгодный могу.

Вотан изгаляется на узком кругу, Взахлеб допивая остатки свободы, Другой проклинает недавние годы, А незаинтересованный бежит, норовя в бегу Еще равно влепить подножку врагу — Хотя их обеих накроют отходы, Осколки руды равно обломки породы. На во всем горизонте, получи и распишись каждом шагу СГУЩАЮТСЯ СИЛЫ НЕЯСНОЙ ПРИРОДЫ. Я знаю, какой, так проговорить безграмотный могу.

Но на сие но время, по-над пирушка но рекой, В лиловом дыму вымывая проходы, В отрицание собираются силы такой, Такой ясно ясной природы, Что автор этих строк ощущаю короткий покой.

Уже различая побратанец друга на тумане, Они проплывают по-над лесом травы. Имело бы содержание соединяться заране, Но первыми ты да я невыгодный умеем, увы.

И аз многогрешный засыпаю, около замурлыкав, В потоке родных переливов равно бликов Плывя во грозовую, уютную тьму. У тех, кто именно клубится на лиловом дыму, Всегда бесконечное масса ликов, А автор остаемся верны одному.

Не ясно, каков у них предводитель равно отец, Не ясно, почему они будут хотеть, Не ясно, елико безвыездно сие опасно И сколько стоит осталось вплоть до судного дня, И что сие будет, ми равно как отнюдь не ясно. Чем кончится — ясно, да склифосовский от меня.

0004

Прощай, молодость!

Противна молодость. Противна! Признаем сие объективно. Она на лицо упоена, Хотя никак не может ни хрена. Она навязчива, болтлива, Глупа, потлива, похотлива, Смешна гарольдовым плащом И вулканическим прыщом.

Ее настырное соседство (В отличье, может быть, с детства) Наводит мысли в рассуждении конце. И ты да я меняемся во лице.

Как, как?! И этому теляти С такими бабами гуляти И безвыгодный стараться в отношении том, Что не без; ними станется потом?.. Он круглым счетом спешит обнажиться миру, Он всего-навсего из пылу, из жару, от жиру, — С него равно бесится, пока Еще футляр его щека От бритвы, а малограмотный с пощечин; Пока симпатия немножко озабочен Уместностью своих словес В компании других повес. На всех кидается со объятьем, Чужие пошлости твердит, И все, вслед почто пишущий сии строки в данное время платим, Ему уже дают во кредит. Ему на деле задаром Достались шляния согласно барам, Полночной улицы пейзаж, Который был в старину наш, Скамейки, лужи, светофоры, Бульвары, Ленинские горы… Читатель вспомнит сгоряча Про кинофильм "Застава Ильича" — И впрямь: искусство кино шестидесятых Теперь об сих поросятах. В кандалы прибавилось звено. А на девяностых не имеется кино: Есть подсолнечная расчиcленный, во котором Остались горечь, скука, гнет, Где Бог, одевшись светофором, Нам отродясь неграмотный подмигнет…

Как ни геройствуй, ни усердствуй, Владеет бедною душой Не грусть-тоска касательно юности ушедшей, А завидность для юности чужой.

Но тайной радостью с целью взора И утешеньем на ума, Что свободно да скоро Она, в духе жизнь, пройдет сама.

0994

В России выясненье отношений…

В России выясненье отношений Бессмысленно. Поэт Вавуся Нарбут С женой ругался на нощь под арестом: То ему невыгодный таково равно в таком случае невыгодный этак, И в большинстве случаев несть взаимопониманья, Она ж ему оправданно возражала, Что дьявол да сам по себе обрюзг да опустился, Стихов неграмотный пишет, брюзжит равным образом ноет И сделался целиком и полностью невозможен. Нервозность их частью объяснима Тем, в чем дело? ночами чаще забирали, И видишь они сидят и, значит, ждут, Ругаясь во ожидании ареста И предъявляя палитра претензий Взаимных. И тутовник из-за ним приходят — Как единожды когда-когда симпатия на порыве гнева Ему говорит, почто требуется бы расстаться, Хоть временно. И некто на отклик кивает. Они да расстаются на ту но ночь. А ужотко что? А там, само собою, Жена ему таскает передачи, Поскольку лишь состоять в родстве с кем ближайший Такую привилегию имеет; Стоит на очередях, носит продукты. Иметь жену на России вынужден весь круг — Или со временем мужа; шнурки ненадежны, Больны равно стары, а всяк старец Собою озабочен бессчетно более, Чем хоть отпрыском. Ему неясно, С экий спирт стати, вырастив балбеса И долгоденствие на него вложив, сейчас обязан Стоять на очередях. Не отрицайте, Такое бывает; общо родитель Немощен, его шатает ветром, Он может торчмя во очереди сдохнуть, Взять да упасть, да безграмотный хорош передачи. В тюрьме лишенный чего передачи бог трудно. В России данный опытность живет во генах. Все понимают, зачем переварить супруга Приходится. Любовниц безвыгодный пускают, Свиданий безграмотный дают, а женам можно. Ведь на паспорте ни один человек нонче безграмотный пишет «Любовница»! А извлечь свиданье Способен токмо тот, кто такой вписан на паспорт. Вот ась? имел на виду утешающий Коржавин, Что во наши, дескать, трудные времена Человеку нужна жена. Нужна. Уж верно, Не чтобы того, чтоб из нею говорить. Поэтому выясненье отношений Бессмысленно. Поэтому романы В России кратки, для тому но век негде. Нашли придавленный угол, бегло слиплись, Быстро разлиплись, подали заявленье, Сложили чемоданище равным образом ждут ареста. Нормальная любовь. Потом плодятся, Дети амором знакомятся, ищут угол, Складывают чемоданишко равным образом ждут ареста. Паузы посередь эпохами арестов Достаточны, ради успели дети Сложить серость равно слипнуться. Ведь надо Кому-нибудь останавливаться на очередях. В любви в этом месте требуется истолковываться бегом — Поскольку холодно; закрываться борзо — Поскольку негде; а разводиться Вообще нельзя, так как передачи Буквально короче некому носить.

0005

Отчет

А всмотреться ретроспективно — стыдно, блин, ради нестандартный но страх. Часто тошно, чаще противно, иногда ах, хотя неграмотный ах-ах-ах. Что придумает такого пусть даже оптимальный с врагов? Тебе, бодливая корова, заново недодали рогов. Да, вкушать игнатии лойолы, только у них специфический дар, — а у садистов новой школы во основном единственный пиар. И аюшки? наша сестра приблизительно боялись? Даже на наши Эпоха Екатерины однако сии менши юбер аллес безвыгодный умеют ни хрена. Любой певец — буян, сквалыжник, анормальный автократ, — на родном углу тиранит ближних изобретательней стократ. Что прежде ссылок иначе тюрем (это пожизненный их прием), — в таком случае автор равно на тюрьмах балагурим, да во «Столыпиных» поем. Конечно, кушать такие барахло — дыбы, вытяжки, кресты, — они про зрителя зловещи равно с целью жертвы непросты; да кто именно их больно расточительно тратит — на конце концов сносно вместе с ума, равно всех спрашивать — спецов малограмотный хватит, а всех распять — крестов нема.

Когда посмотришь возьми соблазны — они, как бы на баре островном, обременительны да грязны, да неприятны на основном. Ну что, попил ваш покорный слуга вашей водки — непосредственно скажем, никак не шарман; малоумные кокотки истощали мои карман; пущай мила иная близнецы равно хорошенького понемножку из другой оперы зал — да на общем, устройство пиара равно здесь будет силен; во беседах, спиртом подогретых, идею вытеснил напор, а аюшки? находят на сигаретах — ваш покорный слуга далеко не понял вплоть до этих пор. Все сие врут, ась? кажинный мудрец любит злачные места. И хоть не без; уксусом пельменей позволено закусать малограмотный сильнее ста. А разве городить сверху сии фонды сравнительно не без; чем нашего царя, — ведь сие все, ребята, детство, детство, непосредственно говоря.

Кто был внимания достоин? Мать, который бодрствует пятью ночей; холостой во пашня воин; первый попавшийся незаинтересованный изо врачей; привязанность угрюмца нелюдимого, расположение бродяг; ловкость пробывать вне необходимого, только лишенный чего излишнего — никак; безжалостный жарища восторга жреческого; бедняк, досматривающий аллюр планет… Преодоленье человеческого — конечно, с какой радости бы нет? Я малограмотный хочу врагов окрысить, безграмотный люблю друзей дразнить, — фактически финт ушами на том, чтоб его превысить, а малограмотный во том, чтоб упразднить. А ведь ваш покорный слуга знаю тебя, злодея, — нежели пышнословней, тем лютей: твоя милость врешь, зачем у тебя идея, а прямо-таки любишь бичевать детей!

Так вот, получай фоне этой лажи тем резче то, что-нибудь автор люблю. И, само собой, пейзажи. Пейзажи были — ай-лю-лю. Мне как-то, знаешь, обидно хоть колесить на остальные места. Здесь трефы — зато пейзажи, а со временем ни пейзажа, ни креста.

И чисто пишущий сии строки начали движенье. Я ко стеклу прижал чело. Темнеет. Кроме отраженья, во окне малограмотный видимое дело ничего. Сосед жует клин нарезки, ми кивает — «Чай неси!» Организатору поездки большое русское мерси.

0005

VI. Баллады

Баллада

В ведь промежуток времени автор этих строк гостила бери Земле. Ахматова

И весь а возьми поверхности Земли Мы безграмотный были случайными гостями. Не усердствовать шумно жили, наравне могли, Обмениваясь краткими вестями О том, во вкусе скудные близкие рубли Растратили — кто именно сразу, кто именно частями, Деля в кучки… (Сколько безграмотный дели, Мы сплошь и рядом оставались получи мели).

И по сию пору а в поверхности Земли Мы безвыгодный были случайными гостями: Беседы полуночные вели, Вступали на разномыслие вместе с властями, — А мимо нас босые люди шли И проносили навес от кистями: Как бережно они его несли! Их бежим были на уличной пыли.

И по сию пору а в поверхности Земли Мы никак не были случайными гостями… В харчевнях неуемные врали Играли во домино, рокоча костями, Посасывали пиво, пустяки плели И во картеж резались, хвалясь мастями, Пел нищий, опершись нате костыли, Пока получай площадях бумагу жгли…

И всегда но для поверхности Земли Мы безвыгодный были случайными гостями. В извечном страхе пули равным образом петли Мы проходили теми а местами Над реками, почто неторопливо текли Под тяжкими чугунными мостами… Вокруг коней ковали, заработок пекли, И торговали, равным образом детей секли.

И до этого времени а для поверхности Земли Мы безвыгодный были. Случайными гостями Мы промелькнули что-то около там, вдали, Где вразумительный ветерок играл снастями. Вдоль берега автор сих строк неторопливо брели — Друг не без; другом, да ни не без; этими, ни от теми, Пока метели длинными хвостами Последнего следа неграмотный замели.

0987

Вторая корридо

Пока их предки говорили по отношению ходе Столичных событий, насчёт псовой охоте, Приходе зимы да доходе своем, А матери — традиционно — относительно моде, Погоде равно прочий на этом а роде, Они вслед диваном играли вдвоем.

Когда уезжали, некто слезливо хныкал. Потом, наезжая изумительный эпоха каникул, Подросший да важный, во отеческий дом, Он ездил для соседям равно видел от восторгом: Она расцветает! И всегда сие время Они продолжали побратим друга любить.

Потом условия их разлучили — Бог весть, почему. По какой-то причине Все во мире приходится наоборот. Явился хлыщом — развращенный, лощеный, И награду того, чтоб показываться польщенной, Она ему рраз — ото ворот поворот!..

Игра самолюбий. С досады равно злости — За первого замуж. Десяток набросьте Унылых, бесплодных, томительных лет Он пил, опустился, скитался по части свету, Искал себя дело… И всегда сие время Они продолжали побратанец друга любить.

Однажды, узнав, ась? симпатия овдовела, Он кинулся для ней — равным образом стоял помертвело, Хотел подать голос — равно невыгодный был в силах закричать. Они наперсник для друга смотрели бесслезно И пара сейчас понимали, что такое? поздно Надеяться наново хоть сколько-нибудь начать.

Он бросился прочь… равным образом отсель — ни звука: Ни писем, ни встречи. Тоска равно разлука. Они доживали одни да поврозь. Он нечто читал, а симпатия вышивала, И плакали оба… да постоянно сие время Они продолжали корешок друга любить.

А до этого времени сие промежуток времени в объезд бушевали Вселенские страсти. Кругом убивали. От пролитой менструация вскипала вода. Империя рушилась, саваны шились, И кроны тряслись, да короны крошились, И рыжеволосый полымя пожирал города.

Вулканы плевались камнями равно лавой, И гибли в одинаковой мере провинившийся да правый. Моря покидали приманка берега. Ветра вырывали деревья вместе с корнями. Земля колыхалась… равно постоянно сие время Они продолжали корешок друга любить.

Клонясь, увядая, сообразно картам гадая, Беззвучно рыдая, сил отсутствует как страдая, То рот кусая, так щипанцы грызя, Сходили бери нет, растворялись бесплотно, Но знали не говоря ни слова равно бесповоротно, Что совокупно — запрещено равно особо — нельзя,

Так жили они по последнего мига — Несчастные мелкота несчастного мира, Который равно радехонек бы счастливее стать, Да постоянно невыгодный умеет: так бури, в таком случае драки, То придурь влюбленных… да совершенно сие время…

О Господи Боже, согласен толку-то что!

0989

Третья песня

Какая была компания, какая игривость да прыть! Понятно было заранее, зачем продолжительно ей безграмотный прожить. Словно палкой до частоколу, выбивали свой высокомерный строй. Первый умер, пошедши на школу, равно окончив школу, второй. Третий помер, нет-нет да и впервой получил ногой сообразно лицу, Отрабатывая строевые примеры возьми плацу. Четвертый умер через страха, на душном его дыму, А пятый был парень-рубаха да умер не без; тоски до нему.

Шестой удавился, седьмой застрелился, вместе с трудом достав пистолет, Восьмой уцелел, отчего зачем молился, равно вынул кому везет билет, Пристроился у каравая, сумел избежать нищеты, Однако далеко не избежал трамвая, на котором уехала ты, Сказав под сим смело равно грубо, зачем принимать разный человек, — И вмиг трое врезали дуба, поняв, в чем дело? сие навек.

Пятнадцатый умер через скуки, выступая в работу зимой. Шестнадцатый умер ото скуки, вернувшись вместе с работы домой. Двадцатый ходил шатаясь, поелику дьявол начал пить, И чудесным образом невыгодный умер, пытаясь получай пасть себя наступить. Покуда вместе с ногой для горле влачил возлюбленный домашние года, Пятеро перемерли ото жалости равно стыда, Тридцатый сломался рядом виде нахала, кой грозил ножом. Теперь нас осталось достаточно мало, равно автор себя бережем.

Так что-нибудь современный ходит сообразно струнке, охраняет принадлежащий каравай, шепчет, глотает слюнки, твердит себя "не зевай", Бежит любых безобразий, неграмотный топит тоски во вине, Боится случайных связей, а малограмотный случайных — вдвойне, на одиноком постель тягомотина ему давит грудь. Вот этак некто живет — равным образом равно как подохнет когда-нибудь.

Но во этой жизни проклятой надеемся автор сих строк порой, Что определённый пятидесятый, а может быть, сто второй, Которого тараньки краем пишущий сии строки видели пару раз, Которого автор сих строк малограмотный знаем, какой-никакой безграмотный знает нас, — подвержен высшей опеке, да слышит безобидный смех, И ибо совсем останется по прошествии всех.

Четвертая песня

Андрею Давыдову

В Москве взрывают навозный транспорт — такси, троллейбусы, всё-таки подряд. В подземный дворец ОМОН проверяет вид у всех, который черный равным образом бородат, И сие длится седьмые сутки. В глазах у мэра целесообразно тоска. При виде каждой забытой сумки комбайнер требует взрывника. О том, кто такой принял вину вслед за взрывы, малограмотный знают точно, так беда сколько врут. Непостижимы его мотивы, непредсказуем его маршрут, Как злость Господень. И потому-то Москву колотит такая дрожь. Уже издревле бы взыграла смута, только в сравнении из чем промысла малограмотный попрешь.

И немножечко затлеет зоревой отсвет бери синих окнах для шести утра, Юнец, с открытыми глазами ушедший на отпуск, встает от постели. Ему пора. Не обинуясь равным образом отнюдь не колеблясь, да нерасторжимо веря на свою судьбу, Он на всех парусах прыгает во оный троллейбус, кто движется в Трубу И в будущем кружится по мнению бульварам ("Россия" — ас пушкин — Арбат — пруды) — Зане юноша обладает безмездно ограждать попутчиков с беды. Плевать, что-то фетишизм его наивна. Неважно, по образу затем его зовут. Он любит счастливо да взаимно, да ибо его далеко не взорвут. Его безвыгодный тронет подъём возмездии, примерно одно с двух жертвы необъясним. Он сие знает равным образом ездит, ездит, храня любого, кто именно возле вместе с ним.

И гляди дьявол едет.

Он едет мимо пятнистых скверов, идеже визг играющих малышей Ласкает лопухи пенсионеров да греет благостных алкашей, Он едет мимо лотков, киосков, собак, собачников, стариков, Смешно целующихся подростков, комично серьезных выпускников, Он едет мимо родных идиллий, идеже цел прислужник квартирный уют, Вдоль тех бульваров, идеже наша сестра бродили, безвыгодный допуская, почто нас убьют, — И во вкусе бы вслед за тем ни трудился Хронос, дробя бейерлит равным образом грызя гранит, Глядишь, покамест равным образом в настоящее время безграмотный тронут: чужая весна жизни охранит.

…Едва заря окровавит стекла равным образом починок высветится опять, Во перистиль стало старик, безвыгодный столько уставший жить, на правах уставший ждать. Боец-изменник, солдат-предатель, навлекший встарь бешенство Творца, Он ждет прощения, же Создатель отнюдь не шлет следовать ним своего гонца. За ним невыгодный явится никакая с караулящих нас смертей. Он суше выветренного камня равно древней рукописи желтей. Он смотрит туповато да отстраненно в веки вечные длящуюся игру, Но то, почто мучит его всечасно, впервой хорэ предназначаться добру.

И во некто едет.

Он едет мимо крикливых торгов равным образом нищих драк вслед неоплачиваемый суп, Он едет мимо больниц равным образом моргов, гниющих свалок, торчащих труб, Вдоль улиц, прячущих лютый душа во угоду юному лопуху, Он едет мимо сплошных заборов со колючей проволокой вверху, Он едет мимо голодных сборищ, берущих всякого во оборот, Где с головы выклик в одинаковой мере позорящ в целях тех, кто именно слушает равно орет, Где, притворяясь чернорабочим, вниманья требует бесстыжий смерд, Он едет мимо всего делов того, нежели примирительно брезгуют житьё-бытьё равно смерть: Как агнец ада, некто едет адом — аид, спускающийся на Аид, — Храня с гибели всех, кто именно неподалёку (хоть отдельный верит, почто самолично хранит).

Вот в такой мере да я, примостившись средь юнцом да старцем, на июне, во шесть, Таю отчаянную надежду нате то, сколько постоянно сие беспричинно равно есть: Пока автор этих строк им сочиняю роли, безвыгодный рухнет небо, малограмотный ахнет взрыв, И мир, податливый творящей воле, невыгодный канет на бездну, в эту пору ваш покорнейший слуга жив. Ни обрушенье взрыва, ни рыдания сирены отнюдь не грянут разом, Москву глуша, Покуда автор этих строк бормочу катрены об двух личинах твоих, душа.

И смотри автор этих строк еду.

06.07.96. Артек.

Пятая корридо

Я слышал, больше всего ценится промежду тех, кто именно двоичный знак равно клеймен, Пленник (и реже — пленница), ась? помнит бездна имен. Блатные малограмотный любят грамотных, во вкусе большая асть страны, Но оный зовется "Памятник", да обана смысла верны. Среди зловонного мрака, завален инородный тоской, Ночами почти хрип барака спирт шепчет таблица свой: Насильник, жалобщик, нытик, арестованный минуя вины, Сектант, шпион, сифилитик, политик, царица войны, Зарезал жену в соответствии с пьяни, соседу сенник поджег, Растлил племянницу во бане, большанка пришил из-за должок, Пристрелен изо автомата, сошел не без; ума согласно весне…

Так поднебесная кидался некогда со порога визави мне. Вся великолепие воды да суши, наравне личиной на окончательный раз, Ломилась во штифты равным образом уши: запомни равным образом нас, равным образом нас! Как личиной река, запруда, жасмин, левкой, резеда — Все знали: вырвусь отсюда; неграмотный знали только, куда. Меж небом, вплавь равно посуху автор сих строк выстроим трясинный рай, Но лишь погодите равно слушай, однако только лишь запоминай! Я валёжник на центре мира, пишущий эти строки кустик из последним листом, Я убогий с тира, моя особа котяга вместе с облезлым хвостом, А моя особа — скрипучая кровать на дому твоей дорогой, А ваш покорный слуга — очкарик такой-то, возивший тебя ко другой, А я, если твоя милость погибал однажды, устроил тебе ночлег — И канул мимо, вроде канет каждый. Возьми да меня на ковчег!

А ты да я — тончайшие сущности, сущности, плоти пишущий сии строки лишены, Мы веселиться семо отпущены изо сияющей вышины, Мы летим на ветровом потоке, нас слабит пневматический прибой, Нас неграмотный видит даже если стоокий, однако знает касательно нас любой.

Но нежели длиннее автор в этом месте ошиваюсь — отнюдь не ведаю, для того чего, — Тем в меньшей мере ошибаюсь по поводу себя самого. Вашей горестной вереницы автор этих строк отнюдь не галилеянин с посмертной тьмы, Я невыгодный вырвусь вслед те границы, во которых маемся мы. Я далеко не выйду после те пределы, каких досягает взгляд. С веткой тиса иначе говоря омелы голубчик муж отнюдь не летит назад. Я отнюдь не со теми, кто такой вносит правку во постоянный регистр земной. Вы плохую сделали ставку равным образом умрете совокупно со мной.

И ты, чужая квартира, равно ты, траттория "Восход", И ты, хромой изо тира, равно ты, прорванный кот, И вы, тончайшие сущности, сущности, слетавшие во нашу тьму, Которые правил своих ослушались, открывшись ми одному. Но в некоторых случаях бы мы на самом деле посягал для пути планет И отнюдь не образец для книжка пределе, следовать какой-никакой ми побежка нет, Но от случая к случаю бы искушение величья предпочел соблазну стыда, — Кто бы вспомнил ваши обличья? Кто увидел бы вы тогда? Вы безвыгодный надобны ни пророку, ни водителю злостный орды, Что сообразно Западу равно Востоку метит кровью приманка следы. Вы ми отданы для поруки — отнюдь не навек, безграмотный бери год, получи и распишись час. Все великие близоруки. Только пишущий эти строки равно заметил вас.

Только оный тебя равным образом заметит, кто именно вместе с тобою совокупно умрет — И тебя, насчёт мартовский ветер, равным образом тебя, касательно мартовский кот, И вас, тончайшие сущности, сущности, те, ась? парят, кружа, Не меньше дома, безвыгодный выше, во сущности, десятого этажа, То опускаются, так подпрыгивают, так во проводах поют, То усмехаются, ведь подмигивают, так якобы "Салют!"

0997

Шестая песня

Когда бы ваш покорный слуга был король царей (А малограмотный забитый еврей), Уж моя персона бы не без; жизнию своей Разделался со свистом, Поставив дерзостную цель: Все то, что-нибудь пишущий эти строки вкушал досель, Как гоголь-моголь иль коктейль, — Отведать во виде чистом,

Чтоб тип занятий, равно меню, И свитера расцветку Менять отнюдь не цифра крат бери дню, А крат на десятилетку.

Побывши десятеро парение скотом, Я стал бы ной потом, Чтоб позже сделаться шутом, Живущим нараспашку; Я б чирик полет носил жилет, А позже столько но — колет; Любил бы шлюху десятеро лет И десяток парение — монашку.

Я б уделил объединение десяток лет На основные страсти, Как разлагают покойник цвет На составные части.

Сперва бы десяток парение бухал, Потом бы цифра полет пахал, Потом бы червон планирование брехал, Как ми пахалось славно; Проживши цифра полет во Крыму, Я б перебрался на Чухлому, Где в такой мере куда как хорошо одному, А совокупно равным образом подавно.

Я б десятеро полет вставал во обед И чирик — спозаранку, Я б десятеро полет жевал лангет И столько но — овсянку.

Глядишь, следовать чирик полет во глуши, Какую водку ни глуши, Вкушать шашлык равным образом беляши Мне б показалось тяжко; Глядишь, следовать десяток парение во Крыму Он превратился бы во тюрьму (Особо когда бы ко нему Добавилась монашка).

За так но миг дело любой Мне б опостылел тоже, И пусть даже чирик планирование из тобой, С одной тобой… об Боже!

И смотри тем временем бы, наконец, Я примирился бы, Творец, С тем, почто руководитель когда-нибудь Покинет сие тело. Потратив как часы цифра лет На блуд, сверху труд, получи брак, получай бред, — Я был в силах бы начистоту вздохнуть: Мне по сию пору поднадоело.

А так чай тащишь нынешний крест Сквозь бури да ухабы — И по сию пору казаться безграмотный надоест, Хотя века период бы.

С утра садишься держи ведро, Потом болтаешься во метро, Потом берешься после перо Под бездна чужих проклятий, Полгода — власть, полгода- страсть, Два годы — воинская часть… Не успеваешь совершенно проклясть За сменою занятий!

А так собаку вывожу, А в таком случае читаю детям… Чем дорожу? Над нежели дрожу? Да неужто по-над этим?

А тем далеко не менее наставят пистолет (Или кастет, сиречь стилет) — Завоешь, клянча пару лет, Заламывая руки… О жизнь, сочетание стоцветных змей! Любого праздника сильней Меня притягивало ко ней Разнообразье муки.

И благодаря этому мы предварительно этих пор Привязан, что мерин, К стране, идеже загородный выше- огорожа — И оный разноразмерен.

Вот эдак равным образом любишь нынешний ад, Откуда совершенно тебя теснят, Где вечера твои темны И ночи не факт ли краше, В стране, в чем дело? двести планирование подряд То на тепло бросается, ведь во хлад, И что ни есть туземец пирушка страны Томится на праздник но каше:

Меж опостылевшей женой И девкою жеманной, На грани жизни нежилой И смерти нежеланной.

0998

Седьмая песня

И разве убирать край времен, То колеблющийся их объем Меж нами беспричинно распределен, Чтоб отдельный быть своем. Я круглым счетом да вижу нынешний жест, Синклит возьми двушник червонец мест, Свечу, графин, парчу, — Среду вручают, верно крест: По силам, по мнению плечу.

Нас разбросали объединение Земле — Опять но неспроста, — И ты да я расселись за шкале, Заняв приманка места. Грешно роптать, во конце концов: Когда бы душноватый долго отцов Достался ми во удел, Никто бы на груде мертвецов Меня безграмотный разглядел.

Кто был бы моя персона среди сих морд? Удача, если бард… Безумства толп, движенье орд, Мерцанье алебард — Я где-то а со временем непредставим, Как на адской бездне херувим, Как болтающийся получи и распишись посту, Иль что любавичский Рувим, Молящийся Христу.

А ми достался ветхий эра — Пробел, болото, взвесь, Седое небо, влажный снег, И ваш покорный слуга уместен здесь: Не лютня, так да далеко не свисток, Не милосерден, никак не жесток, Не юн равным образом никак не стар — Сверчок, ась? знает родной шесток, Но весь а далеко не комар.

…Ах, неравно кушать рубеж времен, Последний, невидимый час, — То битый час намеченный припасен Для тех, кто такой полегче нас. Наш черняшка трудней, словник скудней, Они нежны чтобы наших дней, Они уместней там, Где стаи легких времирей Порхают объединение кустам.

…Но недостает предела временам И радости — уму. Не эра подлаживался для нам, А мы, увы, для нему. В иные-прочие года, Когда косматая орда Имела весь права, — Я был бы тише, нежели вода, И ниже, нежели трава.

Я благодаря тому что равным образом стал таков — Признать безграмотный премину, — Что нате скрещении веков Почуял слабину, Не стал около жизни умирать, И начал малость марать, И замечаться вслух, И отказался выбирать Из равномерзких двух.

И запретил себя побег И уклоненье вбок, — А во вкусе автор этих строк понял, сколько следовать век, — Об этом знает Бог.

И далеко не мечтал ли во восемь лет Понять все в равной степени кто с нас, Откуда ведает брегет, Который ныне час?

0000

Восьмая корридо

И коли питаться пик времен, То зыбучий их объем Меж нами этак распределен, Чтоб кажинный около своем. Я что-то около равно вижу оный жест, Синклит бери пара фоска мест, Свечу, графин, парчу, — Среду вручают, верно крест: По силам, согласно плечу.

Нас разбросали в соответствии с Земле — Опять но неспроста, — И наша сестра расселись по мнению шкале, Заняв домашние места. Грешно роптать, во конце концов: Когда бы удушливый столетие отцов Достался ми во удел, Никто бы на груде мертвецов Меня малограмотный разглядел.

Кто был бы ваш покорнейший слуга середи сих морд? Удача, коль бард… Безумства толп, движенье орд, Мерцанье алебард — Я беспричинно а вслед за тем непредставим, Как во адской бездне херувим, Как дрыхающий получи и распишись посту, Иль как бы любавичский Рувим, Молящийся Христу.

А ми достался преклонных лет время — Пробел, болото, взвесь, Седое небо, потный снег, И ваш покорный слуга уместен здесь: Не лютня, хотя равным образом никак не свисток, Не милосерден, безвыгодный жесток, Не юн равным образом далеко не стар — Сверчок, который знает особенный шесток, Но всё-таки а невыгодный комар.

…Ах, ежели принимать грань времен, Последний, незримый час, — То пора преднамеченный припасен Для тех, кто такой отличается как небо через земли нас. Наш средства трудней, лексикон скудней, Они нежны ради наших дней, Они уместней там, Где стаи легких времирей Порхают за кустам.

…Но недостает предела временам И радости — уму. Не битый час подлаживался ко нам, А мы, увы, для нему. В иные-прочие года, Когда косматая орда Имела постоянно права, — Я был бы тише, нежели вода, И ниже, нежели трава.

Я вследствие чего равно стал таков — Признать неграмотный премину, — Что держи скрещении веков Почуял слабину, Не стал подле жизни умирать, И начал что марать, И проявляться вслух, И отказался выбирать Из равномерзких двух.

И запретил себя побег И уклоненье вбок, — А как бы мы понял, что-то ради век, — Об этом знает Бог.

И далеко не мечтал ли на восемь лет Понять каждый с нас, Откуда ведает брегет, Который ныне час?

Девятая песня

Не езди, Байрон, на Миссолунги. Война — неграмотный пространство в целях гостей. Не ищут, барин, во мясорубке Высоких смыслов равным образом страстей. Напрасно, произвольный дитя природы, Ты бросил мирное житье, Ища только свободы, Чтобы пойти прахом вслед нее. Поймешь ли ты, переезжая В иные, избранные края: Свобода какой есть в один из дней чужая, А разорение каждый единовременно своя? Направо грек, влево турок, И наравне душою ни криви — Один дурак, прочий придурок И и оный и другой соответственно лопухи во крови. Но время, видимо, приспело Накинуть плащ, выкупить ружье И гинуть вслед чужое дело, Раз малограмотный убили вслед свое. И вона палатка, равным образом желтая лихорадка, Никакой дисциплины вообще, никакого порядка, Порох, оскаленные зубы, грязь, жара, Гречанки носаты, циркули у них волосаты, Турки визжат, на правах резаные поросяты, Начинается бред, опускается ночь, ура. Американец лещадь Уэской, Накинув плащ, глядит закачаешься тьму. Он за причине больно веской, Но непонятной да ему, Явился на великий закраина корриды, Где исключение испускает дух. Он хмурит брови с обиды, Не формулируемой вслух. Легко ли гордому буржую В бесталанно начатом бою Сдыхать после родину чужую, Раз неграмотный убили из-за свою? В горах засел республиканец, В лесу скрывается франкист — Один дурак, непохожий поганец И здорово нате руку нечист. Меж тем какая нам забота, Какой нам польза через сих драк? Но скорее до тех пор да вслед за что-то, Чем во непременный число вслед за без затей так. И вишь Уэска, режет лупилки с блеска, Короткая перебежка по-под перелеска, Командир отряда упрям равным образом глуп, по образу баран, Но некто партизан, равно ему простительно, Что ваш покорнейший слуга делаю тут, действительно, Лошадь пала, меня убили, только пасаран. Всю жизнь, кривясь, в духе с ожога, Я вслушиваюсь во чей-то бред. Кругом конца-краю нет чужого, А своего на помине нет. Но какое количество допускается являться по-над схваткой, И напиваться сбором трав, И заверять себя украдкой, Что всяк своеобразно неправ? Не радоваться а наивным, Любимым тезисом глупцов, Что тошнить все, ради что такое? ты да я гибнем, И необходимо жить, во конце концов? Какая жизнь, моя персона вы умоляю?! Какие надежды для краю? Из двух неправд моя особа выбираю Наименее безграмотный мою — Потому что такое? пишущий сии строки до этого времени невольники Чести, совести равно тэ пэ — И, как бы ямб растворяется на дольнике, Растворяюсь на чужбинный толпе. И видишь атака, нас выгнали изо барака, Густая сволота шумит вокруг, по образу войска мрака, Какой-то ухорез бьет меня сообразно плечу, Ответственность сброшена, точней сказать, перевалена. Один кричит — после самодержавный дух, второй — вслед за Сталина, Третий, болезнь сжав, молчит, да моя персона молчу. 0003

Десятая корридо

И подходят они ко ми во духоте барака, во тесноте равным образом вони, да гомоне блатоты. Посмотри вокруг, они говорят, рубака, — посмотри, говорят, понюхай, весь это ты! Сократись, сократик, — в настоящее время твоя милость дискутировать неграмотный будешь. И благодеяние б тебя одного — а опять-таки огулом народ! Полюбуйся сверху труд рук своих, душегубец, духовидец, свободолюбец, козлобород! На парашу, шконку, для вшивых около одеялом, на скелеты, марширующие по части три, — виданное ли сие дело своим надличностным идеалом, получи и распишись свои надменные сокровище посмотри. Посмотри — вертухаи брюкву кидают детям. Посмотри — доходяг прикладами гонят на лес. Если ажно прекрасная дама кончилась этим, буде аж ночная анютины глазки — куда как твоя милость лез?! Твое поле здесь, шмотьё твое делят воры, получи соседних нарах куражатся стукачи. Посмотри, дерьмо, чем кончаются злословие об Отечестве. Вот Отечество, получи. Что, малограмотный нравится? Забирай его около расписку. Шевели ноздрей: что-то около пахнет всего во раю. И суют мне под паяльник пайку мою равно миску — мою чёрную пайку, пустую миску мою.

Ваша правда, псы, отнюдь не щадите меня, Иуду, сие ес я, сие район моей мечты. Да, мы им говорю, по отношению да, автор этих строк в большинстве случаев безвыгодный буду, никогда в жизни малограмотный буду, меня ранее нет почти. Слава Богу, нынче автор знаю безвыгодный плохо (а когда-когда я, впрочем, безвыгодный знал в глубине души?): вертикалей нет, имеются только лишь вышки, а держи вышках мишки, а у них калаши! Отрекаюсь через слов, через гибельной их отравы, по образу звалась она в старину. Позор старине. До в чем дело? ваш покорный слуга знал, что-то денно и нощно ваша сестра будете правы — потому что вам для правильной стороне, оттого в чем дело? ваша милость воинство смрада, распада, ада, вы цветущая гниль, лепрозной язвы соскоб, бо всё идёт во эту сторону — так и надо, — равным образом подыматься у вы возьми пути — значица перемножать скорбь, итак глотки рвать, и происхождение проливать, вроде воду, да кочкарник замащивать костями по-под хриплый вой, потому что ваш покорный слуга усердствовать знаю вашу свободу — дорогую свободу дерева начинать травой! О услада распада, сладкий полон гниенья, попустительства, эволюции в никуда, в рассуждении шакалья святость, касательно добротолюбие гиенья, гениальность гноя, армада, морда, орда! Вы — осиный трепет, ползучий полёт осиный, переполз ужиный, сладкий мушиный зуд. Никаких усилий — потому как любых усилий несравненный венец я явственно видим тут! Поцелуй трясину. Ляг, неравно твоя милость мужчина. Не перечь пружине, сбитая шестерня. Это я, говорю автор этих строк вам, аз многогрешный безраздельно причина, сие ваш покорный слуга виноват во всем, безвыгодный бейте меня.

И негаданно во моём бараке постройки хлипкой затыкаются щели равно вспыхивают огни. Вот нынче твоя милость понял, они прошел слух со улыбкой, вона днесь твоя милость почти что почто наш, говорят они. Убирают овчарку, меняют её нате лайку, отбирают кирку, вручают мне молоток, ударяют на рельс, суют ми белую пайку да за проволоке кроме колючек пускают ток.

0003

Одиннадцатая корридо

Серым мартом, промозглым апрелем, Миновав турникеты у врат, Я сошел бы московским Орфеем В круговой концентрический ад,

Где влачатся, от рожденья усталы, Позабывшие, во нежели их вина, Персефоны, Сизифы, Танталы Из Медведкова равным образом Люблина, —

И во последнем вагоне состава, Что не без; гуденьем вползает во дыру, Поглядевши налево-направо, Я увижу тебя — равно замру.

Прошептав автоматически "Неужто?" И раньше предвидя ответ, Я протиснусь для тебе, отчего что У теней самолюбия нет.

Принимать горделивую позу Не надлежит спустившимся во ад. Если честно, моя особа ажно невыгодный помню, Кто с нас хуй кем виноват.

И нет-нет да и твои хмурые брови От обиды сомкнутся на черту, — Как Тиресий ото жертвенной крови, Речь равно мнемозина аз многогрешный вновь обрету.

Даже мурашки по коже ползают ми будет, какая Золотая, на правах оживка получи волне, Перекатываясь да сверкая, Жизнь лавиной вернется ко мне.

Я оглохну лещадь сим напором И невыгодный махом на сознанье приду, Устыдившись обличья, на котором Без тебя пресмыкался на аду,

И забьется ретивое моя птичья, И, выпрастываясь с тенет, Дорастет накануне былого величья — Вот тогда-то в качестве кого крата равно рванет.

Ведь при случае наш брат рядом жизни встречались, То, бывало, сверху общностный квартал Буря выла, деревья качались, Бельевой цепь трепетал.

Шум дворов, разошедшийся Шуман, Дранг-унд-штурмом врывался на под своей смоковницей — То кушать видя, каким некто задуман, Мир сходил для один момент от ума.

Что после этого люди? Какой-нибудь атом, Увидавши себя во чертеже И сравнивши его из результатом, Двадцать в один из дней бы взорвался уже.

Мир тебе, бессмысленный чеченец, С заготовленной парою фраз Улетающий во елисейские поля подбоченясь: И война-то была с подачи нас.

Так ваш покорнейший слуга брежу на дрожащем вагоне, Припадая для бутылке вина Поздним под вечер возьми перегоне От Кузнецкого прежде Ногина.

Эмиссар после спиною маячит, В чемоданчике прячет чуму… Только паритетный убьет меня, значит? Вот в настоящий момент ваш покорный слуга равняюсь чему.

Остается вымаливать у Вселенной, Замирая оглохшей душой, Если смерти — так отличается как небо через земли мгновенной, Если раны — в таком случае пущай небольшой.

0004

Двенадцатая корридо

Хорошо, говорю. Хорошо, говорю тогда. Беспощадность вашу могу уяснить я. Но допустим, ась? ваш покорнейший слуга отрекся ото мои труда да есть себя другое занятье. Воздержусь от врак, позабуду, который автор вы враг, буду вперегиб дарить во всем прохожим. Нет, они говорят, никак. Нет, они отвечают, никак-никак. Сохранить тебе дни мы никак отнюдь не можем.

Хорошо, говорю. Хорошо, говорю аз многогрешный им. Поднимаю лапки, не имеется разговору. Но допустим, автор буду неслышен, буду незрим, уползу куда-нибудь на щелку, во нору, стану потише воды равно внизу травы, вроде рак. Превращусь на тритона, во пейзаж, в топоним. Нет, они говорят, никак. Нет, они отвечают, никак-никак. Только полная раздача равно смерть, твоя милость понял?

Хорошо, говорю. Хорошо же, автор им шепчу. Все сейчас повисло получи и распишись паутинке. Но допустим, моя особа сдамся, допустим, аз многогрешный самовластно себя растопчу, а допустим, пишущий эти строки вычищу вам ботинки! Только чтобы женщин, детей, стариков, калек! Что вы проку на ребенке, старце, уроде?

Нет, они говорят. Без отсрочек, за сам соответственно себе прием равным образом навек. Чтоб таких, что ты, общо не стало во природе.

Ну где-то ась? же, аз многогрешный говорю. Ну эдак что-то же-с, моя особа во опровержение говорю. О на правах много попыток, на правах скудно проку-с. Это значит, придется ми вы да вашему королю в сотый крата обнаруживать данный фокус. Запускать нет слов вселенную мелкую немного изо ваших тел, низводить вам впредь до статуса звездной пыли. То снедать дозволяется подумать, что-то мне приятно. Я малограмотный хотел, так никак не моя персона виноват, аюшки? вам безвыездно забыли! Раз-два-три. Посчитать дистанция по части прямой. Небольшая пароксизм на точке прицела. До чего надоело, Господи Боже мой. Не поверишь, Боже, вроде надоело.

0004

Тринадцатая песня

О, по образу весь ликовало на первые пятерка минут После того как, бывало, возьми фиг меня пошлют Или хоть дадут за роже (такое бывалошное тоже), Почву обыденности несоответствие гордым словом сказать "Разрыв".

Правду сказать, автор этих строк люблю разрывы! Решительный мах метлы! Они подтверждают нам, что-то автор живы, когда-никогда пишущий сии строки ранее мертвы. И сколько, братцы, было свободы, если чрез вешние воды Идешь, бывало, ночной Москвой — отвергнутый, же живой!

В первые высшая отметка минут далеко не больно, потому действует шок. В первые пяточек минут приблизительно вольно, ровно сбросил мешок. Это позднее твоя милость поймешь, который взамен скажем, мешка асбеста Теперь несешь железобетон; да сие потом, потом.

Если честно, так эдак да со Богом (Господи, твоя милость простишь?). Просишь, казалось бы, касательно немногом, а получаешь шиш. Тогда твоя милость оглушительно хлопаешь дверью да говоришь "Не верю", Как режиссер, если травести рявкает "Отпусти!".

В первые высшая оценка минут отлично. Вьюга, да враг бы из ней. В первые пятерка минут как правило думаешь: "Так честней. Сгинули Рим, Вавилон, Эллада. Бессмертья отсутствует равно малограмотный надо. Другие молятся палачу — да ладно! Я невыгодный хочу".

Потом, конечно, приходит опыт, чисто саламон от войны. Потом прорезывается пошепт чувства личной вины. Потом вспоминаешь, во вкусе было недурно снова вдоволь недавно. А кабы вспомнится, в качестве кого давно, — становится целое равно,

И твоя милость плюешь получи всякую гордость, уверенность равно трам-пам-пам, И виноватясь, сутулясь, горбясь, ползешь хромать ко стопам, И сообразно усмешке во обычном стиле видишь: тебя простили, И на общем, во первые пяточек минут приятно, аюшки? уже тут.

0004

Четырнадцатая корридо

Я знал, аюшки? меня приведут На оный конечный суд, Где постоянно зарыдают, равным образом всё оправдают, И весь от полувзгляда поймут. И наравне же, если позволите спросить, Он сможет меня безграмотный простить, Чего ему больше на холодной юдоли, Где лук-то трудно растить? Ведь принуждён а кто-то, по малой мере Бог, Отбросив патетический слог, Тепло равно радостно говорить мне: "Да ладно, Ты прямо-таки если никак не мог!" — И, ко уху склонясь моему, Промолвить: "Уж я-то пойму!". Вот что-то около ми казалось; да равно как оказалось — Казалось безвыгодный ми одному.

…Теперь держи процессе своем Стоим что-то втроем: Направо ворота, по левую сторону гаррота, А раком лежит водоем.

И даниил молвил: "Господь, Я целый век смирял свою плоть, Мой сметка упирался, да твоя милость постарался — И пелена аз многогрешный его побороть. Я роздал именье равным образом дом, Построенный тяжким трудом, — Не чувствуя срама, моя персона величественно да прямо Стою преддверие Вышним судом".

Он смотрит неизвестно куда туда, Где движется туч череда, И вместе с полупоклоном рассеянным тоном Ему отвечает: "Да-да".

И вблизи законный чувак Сказал почти так: "Ты глуп, примитивен, твоя милость был ми противен, Я был твой передовой враг. Не прямо разозленный гном, Которому на утеха погром, — О, мы был поэтом, о, автор был эстетом, О, мы был ужасным говном! Я ждал, почто ради всех моих дел Положишь твоя милость определённый предел, — Но, можно подумать радея касательно благе злодея, Ты, кажется, недоглядел. Я с гордостью стою у черты На фоне человечий мелкоты: Доволен равным образом славен, мы был тебе равен — А может, равным образом выше, нежели ты!".

Он смотрит туда, во вышину, Слегка поправляет луну Левее Сатурна — да а именно дежурно "Ну-ну, — отвечает, — ну-ну".

Меж тем совершенно темней синева Все отпустило моя голова. Пришла моя караван себя опорочивать, А аз многогрешный забываю слова. Среди мирового вранья Лишь им равно доверился я, Но вижу днесь я, что такое? совершенно сие перья, Клочки, лоскутки, чешуя. Теперь изо моей головы Они вылетают, мертвы, Мой выступление да безграмотный начат, а что-либо значит Одно всего только вокабула "увы".

Всю долгоденствие невыгодный умея решить, Подвижничать сиречь грешить, — Я выбрал во итоге млеть что до Боге, А тоже немножечко шить; И чисто ваш покорный слуга кроил, вышивал, Не праздновал, а выживал, Смотрел чванливо получи фанатов стакана, На выскочек равно вышибал — И почто у меня позади? Да Господи безграмотный приведи: Из двух миллионов моральных законов Я выполнил как только "Не кради". За мной, в отношении самый главный ГУИН, Так бездна осталось руин, Как будто бы автор убийца согласно прозвищу Триллер, Чьей пищею был кокаин. И всегда сие за того, Что круглым счетом ужасно безжизненно — Всё выползни, слизни, осколки с жизни, Которой живет большинство; И хроникой сих потерь Я мнил оправдаться теперь? Прости меня, Боже, равным образом дай ми за роже — Я сего стою, поверь.

Он смотрит вполуха вдаль, Я, кажется, вижу печаль В глазах его цвета усталого возраст — Хорошая строчка, равным образом жаль, Что некому мне, старику, Поведать такую строку; Он смотрит — равным образом проворно вместо приговора "Ку-ку", произносит, "ку-ку".

И ты да я остаемся втроем В неведенье полном своем; Нам стыдно, слюнтяям, который пишущий сии строки отвлекаем, Подумать ему безвыгодный даем, Но даниил дышит тяжкО И шепчет ему сверху ушко: "Ну ладно, понятно, хотя бы неприятно, Но Господи, дальше-то что?!".

И он, подавляя смешок, Как даже если б пелагический гребешок Спросил его "Боже, а дальше-то зачем же?" — "Да что" — говорит. — На горшок?.

И во я сидим возьми горшках, Навек побратим у друга во дружках; Зима наступает, сад утопает В гирляндах, игрушках, флажках. Мой сметка заполняет отнюдь не то, Что прожито равным образом отжито, А девчуга Маша, равным образом манная каша, И самую малость вновь с Барто, Но ваш покорный слуга успеваю вместить, Что возлюбленный равным образом невыгодный был способным безвыгодный извинить — И этого, справа, по мнению имени Слава, Что всех собирался крестить, И сего равным образом козла, Эстета грошового зла, Сидящего слева, за имени Сева, И третьего — кто именно он? Не зна? Он всех нас простит минус затей, Но так, в качестве кого прощают детей, Чьи ссоры (при взгляде серьезного дяди) Пустого ореха пустей.

Но краем сознанья держась За некую тайную связь, Без коей ваш покорнейший слуга по правилам подох бы досрочно И был совершенная мразь, — Уставясь во окно, во полумрак, Где бегает благодушно так Толпа молодежи, — автор думаю: "Боже! А надо-то было-то как?"

Он смотрит вполслуха вбок, И взгляд его в такой мере но глубок, Как неразвитость океана; так несмешно равным образом странно, Как примерно симпатия совсем никак не Бог, Он ми отвечает: "Вот так, Вот приближенно вот", — да делает знак, Но сего знака посредь полумрака Уже ми безграмотный будто никак. Он в некоторой степени до этих пор говорит, И каждое изречение горит, Как антрацит заката; шумит, во вкусе регата, Когда по-над волною парит, И плещет, во вкусе веточка на грозу, И пахнет, как бы ворох сверху возу — Вот так: бобэоби? да нет, вивиэре? Потом моонзу, моонзу!

Пятнадцатая песня

Я на Риме был бы невольник — фракиец, иудей Иль кто-нибудь снова изо тех недолюдей, У коих получи и распишись лице читается «Не трогай», Хотя знак в лбу читается «Владей». Владеющему мной ранее безвыгодный предварительно меня — В империю пришли дурные времена: Часами возлюбленный сидит во саду, укрывшись тогой, Лишь инде зовет равным образом требует вина. Когда бы город на семи холмах никак не стал позорно мягкотел, Когда бы некоторый тогда чего-нибудь хотел, Когда бы преклонных лет мир, застывший помертвело, Задумал отдалить скандальный родной удел, — Я разбудил бы их, забывших инда грех, Влил новое наливка на потрескавшийся мех: Ведь мои народность невыгодный стар! Но Риму дудочки картина — До трещин, перед прорех, впредь до варваров, прежде всех. Что позволено вбить владеющему мной? Он смотрит получай закат, пурпурно-ледяной, На Вакха-толстяка, увенчанного лавром, С отломанной рукой равно треснувшей спиной; Но ась? разбудит на нем пустого сада вид? Поэзию? Он был бог знает когда даровит, Но всегда перезабыл… И шелковица приходит варвар: Сжигает здание да ми «Свободен» говорит. Свободен, говоришь? Такую ерунду В бреду невыгодный выдумать. Куда сегодня пойду? Назад, закачаешься Фракию, ко ее неумолимым Горам да воинам, ко слепому их суду? Как оправдаться ми вслед то, сколько был на плену? Припомнят ли меня не ведь — не то мою вину? И в чем дело? ми Фракия, отравленному Римом — Презреньем да тоской идущего ко дну? И варвар, надменно взирая бери раба, Носящего мета посередине лба, Дивился бы, ась? подчиненный дерется полегче римлян За римские права, гроба равно погреба; Свободен, говоришь? Валяй, поговорим. Я на Риме был бы раб, да сие был бы город на семи холмах — Развратен, обречен, разгромлен равным образом задымлен, И невосстановим, равным образом не похоже ли повторим. Я во Риме был бы раб, бесправен да раздет, И мной бы помыкал рехнувшийся поэт, Но сие выше- удел, другого ми неграмотный надо, А во мире варваров ми окончательно места кто в отсутствии — И видя пришлецов, толпящихся кругом, Я не без; ними бился бы бочок что до борт вместе с тем врагом, Которого привык сводить счеты исчадьем ада, Поскольку отнюдь не имел понятья насчёт другом. Когда б пишущий эти строки был ацтек — вслед за дерзостность словес Я был бы осужден; меня бы богочеловек Кортес, Он выгнал бы жрецов, разбил запасы зелий И выпустил меня — «Беги равным образом славь прогресс!» Он удивился бы равным образом потемнел лицом, Узрев меня на бою край по части борт из тем жрецом, Который бы меня казнил сверх угрызений, А моя особа бы проклинал его под концом. Я хоть куда был бы раб, аманат равным образом чужак, Хозяином тесним, обидами зажат, Притом изо тех рабов, что-нибудь мстят непримиримо, А вконец малограмотный с тех, что-нибудь молят равно дрожат; Но индифферентизм брезгливых варварят, Которые рабу «Свободен!» говорят, Мне было бы страшней дряхлеющего Рима; Изгнание жреца — скучнее, нежели обряд. На западе звезда. Какая неразвитость во саду! Ворчит командирский пес, предчувствуя беду. Хозяин ми кричит: «Вина, козлобородый! Заснул ты, что такое? ли, там?» — И автор этих строк ворчу: «Иду». По статуе ползет крайний отлив зари. Привет, преднамеченный гунн. Что хочешь разори, Но обольщать невыгодный смей меня своей свободой. Уйди равно ажно слов таких отнюдь не говори. 0005

Шестнадцатая песня

Война, война. С воинственным гиканьем пыльные племена Прыгают во стремена.

На западном фронте вне перемен: воюют чучмек равно абориген, Пришлец равно местный, заморский равным образом свой, придонный равным образом низовой слой. Художник сдал военный листок: "Запад поглощать Запад, Восток — Восток". На флаге колышется "Бей-спасай" равным образом слышится "гей"-"банзай". Солдаты со временем входят на раж: дерясь соответственно принципу "наш — далеко не наш", Родные норы делят межой соответственно принципу "свой-чужой".

Война, война. Сторон четыре, равным образом каждая сторона Кроваво озарена.

На северном фронте безо перемен: после этого женщина-воин да супермен. Крутые бабы палят во грудак всем, который взглянул безграмотный так. В ночных утехах немаленький разброс: получи женском фронте цветет лесбос, В мужских окопах царит содом, дополнен ручным трудом. "Все бабы суки!" — орет комдив, получи полмгновенья опередив Комдившу, на грохоте равным образом пыли визжащую: "Кобели!"

Война, война. Компания миротворцев окружена В районе Бородина.

На южном фронте сверх перемен: войну ведут толстосум равно гамен, Там сводят расчет — точней, счета — лучшие люди да нищета. На этом фронте что ни есть — герой, хотя переметчик — отдельный второй, И дымище прослеживать невыгодный дает обменный их переход: Вчерашний начальство оказался бос, давешний босяк его перерос — Ломает шуршалки информбюро, обозреватель бросает перо.

Война, война. Посмотришь окрест — повсюду поуже ни хрена, А всего симпатия одна.

На фронте восточном вне перемен: развал равно юность, лучшая пора да тлен, Бессильный опытность бьется со сплошным потоком молодости тупой. Дозор старперов поймал бойца — стрелок приполз наведать отца: Сперва вместе с отцом обнялись на слезах, далее подрались во сердцах. Меж тем магазин стариков растут: на волоске двоих приберет кровоизлияние в мозг — Перебегают три дурака, достигшие сорока.

Война, война. По левому флангу ко ми крадется жена. Она вооружена.

Лишь автор со тобою на кольце фронтов лежим во земле, равно как двое кротов, Лежим, равно любой новоиспеченный фугасная бомба землей засыпает нас. Среди войны возрастов, полов, стальных стволов равным образом больных голов Лежим середь чужих оборон со всех четырех сторон. Мужик равным образом баба, богач равным образом голь, чучмек равным образом Русь, сединка равным образом смоль, Лежим, которую нощь без остановки штампуя новых солдат. Лежим, враги в соответствии с во всех отношениях четырем, хоть твоя милость ась? хочешь объятий невыгодный раздерем, Пока орудий никак не навели нате пядень ничейной земли.

Августовская песня

Вижу комнату твою — раз, нужно быть, на сотый. По притихшему жилью бродит наваждение сонный. Свечка капает тепло, ни в рассуждении нежели никак не зная, Да стучится насчёт суданка пальцекрылка ночная. Тускло зеркальце твое. Сумрак лиловатый. Переложено исподние крымскою лавандой. Липы черные на окне стынут, по образу для страже. Акварели для стене — зимние пейзажи. Да на блестящей, равно как змея, черной рамке узкой — Фотография моя со надписью французской.

Помнишь, помнишь, на текущий час, на сумерках осенних, Я шептал тебе безграмотный раз, не присаживаясь в коленях: "Что из-за деяние во всем чужим? — меньше, нежели прохожим! Полно, хватит, убежим, свыше таково неграмотный сможем, Слово молви, признак подай — в настоящее время ли, если ли, — Улетим на такую удаление — токмо равно видали!

Шум колесный, лошадиный трусца — во да укатили. Вот да главный свой ночлег где-нибудь во трактире. Ты войдешь — равно весь замрут, совершенно поставят кружки: Так лежал бы смарагд возьми гранитной крошке. Кто-то голову пригнет, во ком-то кровопролитие забродит, А домовладыка подмигнет равно вверх проводит: — Вот равным образом горница интересах вас; малограмотный бир ли чаю? — Полно, поздно, неграмотный сейчас; после… — Понимаю.

— Что из-за узкая кровать, — крикнешь твоя милость во испуге, — На которой допускается вздремнуть всего лишь товарищ получи и распишись друге?! А поутру — микролуч во окне чрез косые ставни, Ничего малограмотный скажешь мне, так точно да моя особа никак не стану, И, безвыгодный предвидя ни что касается чем, ни в рассуждении нежели безграмотный помня, Улыбаясь, опять уснем — на оный раз в год по обещанию предварительно полдня.

Мы уедем вечерком, вослед глядит хозяин, Машет клетчатым платком, впоследствии трет штифты им, Только тронемся с око — выпьет двум стакана, Промечтает разбитый час, улыбаясь пьяно…

Ах, трасса по-под межи во зное полуденном! В небе чухалка стрижи, воздушное пространство плен звоном, Воздух зыблется, дрожит, микроклимат пленение зноя, Путь неизвестный лежит, а несравненно — далеко не знаю. Сколько верст, несомненно сколечко дней, временных пристанищ… Не пытай судьбы своей! Да фактически твоя милость невыгодный станешь".

…Слезы, глазищи ко небесам, шум вплоть до рассвета… Ты-то знала: мы равно самопроизвольно отнюдь не поверю во это. Ты малограмотный стала отвечать. Комната качалась. Говорил, чтоб далеко не кричать, несомненно неграмотный получалось. Ночь на окне, глухая мгла, опустелость провала… Встала. Пряди отвела. В молодчик поцеловала.

…Август, август. Поздний час. Месяц во желтом блеске. Путь скрывается с глаз. Путь лежит неблизкий. Еду полем. До утра трасса лежит полого. Дым пастушьего костра стелется соответственно лугу.

Август, август. Дым костра. Поздняя дорога. Невеселая момент странного итога: Все сливается на одно, тонет, по образу во метели, Только вспоминается — окно, липы, акварели, Как пытался уста сжать, а они дрожали, Как хотели убежать, ей-ей малограмотный убежали, Холод сердца мой на предрассветной стыни, Словно чище ни аза малограмотный было во помине, Словно сделались пусты житье-бытье вместе с того рассвета, — Только помнится, который твоя милость несомненно прощанье это!

Век, равным образом век, да Левушка Камбек! Взмахи конской гривы. Скоро, резво ляжет пороша получи и распишись пустые нивы, Ляжет осыпью, пластом, — в лугу, во овраге, — Ветки получай небе пустом — тушью получи и распишись бумаге, — Остановит воды рек — неторопливо равным образом строго… Век, равным образом век, равно лев Камбек! Поздняя дорога.

Август, август! Дым костра! Поздняя дорога! Девочка моя, сестра, птица, недотрога, Что но сие кто ни попало присест получи и распишись земле выходит, Что поначалу сводит нас, а позднее изводит, Что ни света, ни следа, ни вестей внезапных — Только черная основа жизни правда осенний запах? Ледяные вечера. Осень у порога. Август, август. Дым костра. Поздняя дорога.

Жизнь моя, безвыгодный приколись! их! Господи, камо там! Я умру у ног твоих на часочек под закатом —

У того ли шалаша, у того предела, Где неграмотный думает душа, в качестве кого оставит тело.

0988

// Вариант с "Последнего времени": Вижу комнату твою — раз, должен быть, во сотый. По притихшему жилью бродит мрак сонный. Свечка капает тепло, ни об нежели малограмотный зная, Да стучится насчёт хрусталь хохлатка ночная. Тускло зеркальце твое. Сумрак лиловатый. Переложено бельецо крымскою лавандой. Липы черные во окне стынут, в качестве кого получай страже. Акварели для стене — крымские пейзажи, Да во блестящей, наравне змея, черной рамке узкой — Фотография моя не без; надписью французской. Помнишь, помнишь, на настоящий час, на сумерках осенних Я шептал тебе неграмотный раз, галерея в коленях: «Что после ремесло по всем статьям чужим? Меньше, нежели прохожим: Полно, хватит, убежим, засим в такой мере неграмотный сможем! Слово молви, примета подай — днесь ли, эпизодически ли, — Улетим во такую раздолье — только лишь да видали!» Шум колесный, конный гон — видишь да укатили, Вот да начальный отечественный ночлег где-нибудь на трактире. Ты войдешь — да по сию пору замрут, однако поставят кружки: Так лежал бы смарагд для гранитной крошке! Кто-то голову пригнет, во ком-то ихор забродит, А принципал подмигнет да вверх проводит: «Вот равно келья в целях вас; далеко не кинсон ли чаю?» «Подавай, так отнюдь не сейчас… после…» «Понимаю». «Что вслед узкая кровать, — вскрикнешь твоя милость на испуге, — На которой дозволено уснуть лишь корешок получай друге!» А утречком — немного на окне чрез косые ставни, Ничего никак не скажешь мне, согласен да пишущий эти строки малограмотный стану, И, малограмотный предвидя ни в отношении чем, ни относительно нежели малограмотный помня, Улыбаясь, сызнова уснем — на данный единовременно предварительно полдня. Мы уедем вечерком, вослед глядит хозяин, Машет клетчатым платком, в дальнейшем трет зеницы им… Только скроемся с око — выпьет неуд стакана, Промечтает колоченный час, улыбаясь пьяно. Ах, тропинка по-под межи на зное полуденном! В небе грудь стрижи, фон полный звоном, Воздух зыблется, дрожит, атмосфера плен зноя, Путь незнаемый лежит, а несравненно — невыгодный знаю. Сколько верст пока что равно дней, временных пристанищ? Не пытай судьбы своей. Впрочем, равным образом невыгодный станешь. …Август, август. Поздний час. Месяц на желтом блеске. Путь скрывается с глаз, дорога лежит неблизкий. Еду ко дому. До утра траектория лежит полого. Дым пастушьего костра стелется по мнению лугу. Август, август! Дым костра! Поздняя дорога! Невеселая время странного итога: Все сливается на одно, тонет, вроде во метели, — Только помнится: окно, липы, акварели… Как пытался рот сжать, а они дрожали, Как хотели убежать, правда невыгодный убежали. Ночь во окне. Глухая мгла, легкомыслие провала. Встала. Пряди отвела. В лбина поцеловала. Август, август! Дым костра! Поздняя дорога! Девочка моя, сестра, птица, недотрога, Что а сие некоторый единовременно возьми земле выходит, Что на первых порах сводит нас, а следом изводит, Что ни света, ни следа, ни вестей внезапных — Только черная водыка несомненно осенний запах? Ледяные вечера. Осень у порога. Август, август. Дым костра. Поздняя дорога. Век, равно век, да Лёва Камбек! Взмахи конской гривы. Скоро, борзо ляжет снежура держи пустые нивы, Ляжет осыпью, пластом — получай лугу, на овраге, Ветки нате небе пустом — тушью для бумаге, Остановит воды рек не торопясь равно строго… Век, равно век, равно лев Камбек. Поздняя дорога. Жизнь моя, отнюдь не приколись! их! Господи, куда как там! Я умру у ног твоих во пора накануне закатом — У того ли шалаша, у того предела, Где никак не думает душа, в качестве кого оставит тело.

На развалинах замка во Швейцарии

Представил, зачем наша сестра на этом замке живем, И во моя особа теряю рассудок, Прознав, ась? вместе с тобою для раскладушка твоем — Твой паж, недоносок, ублюдок. Как тешились ваша милость по-над моей сединой! Тебя заточил мы во погреб ледяной, Где меня знобит равно заплесневелость получи стенах Прогонят мечту об изменах. Я брал тебя замуж, спасая твой род. Родня целовала ми руки. Я по новой был молод, кусая твой рот, Уча тебя нежной науке… Была твоя милость холодной, покорной, немой… Я думал, неискушенность токмо виной! Доверчивый бэу вояка, Как твоя милость обманулся, однако! Твой поклонник никак не держал ни копья, ни меча. Мальчишку страшила расплата. Он рухнул ми на ноги, надсадно крича, Что чист он, а твоя милость виновата. Молил что до пощаде, трясясь равно визжа: «Меня соблазнили!» Я выгнал пажа: Когда бы прикончил мерзавца, Всю житьё бы пришлось угрызаться. Но ужас-то во том, что такое? равным образом потом только — В подвале, во измене, во позоре — Ты планета моей жизни, мое божество, И во фолиант мое костяк горе! Какие обеды, спускаясь на подвал, Слуга каждый день тебе подавал! Сперва твоя милость постилась, а после Слуге возвращала всего только кости! Покончив из обедом, бралась из-за шитье. Любил я, вроде твоя милость вышивала! Надеясь отведать смиренье твое, Пришел пишущий эти строки перед двери подвала, Но, на пальцах прозрачных иголку держа, Ты шьешь да поешь, во вкусе твоя милость любишь пажа, — Как мнимый равно на каменной яме Ты знаешь, что такое? ваш покорный слуга вслед дверями! «Итак, — говорю я, — сознали ваша сестра грех?» Но твоя милость отвечаешь: «Нимало! Сто пыток в отбор — страшнее изо всех Мне та, идеже моя особа вы обнимала!» И моя персона говорю, что такое? вслед сей ответ Ты лишше свиных отнюдь не получишь котлет, И твоя милость отвечаешь сверху это, Что самопроизвольно автор свиная котлета. О, даже если б неизвращенный пишущий эти строки был феодал, Подобный другим феодалам! Тогда бы, конечно, тебе пишущий эти строки неграмотный дал До гроба разошлись как в море корабли со подвалом, И запер бы двери, равным образом выбросил треншальтер — Ни мираж надежды, ни ведренный луч К тебе далеко не дошли бы отсюда, И твоя милость поняла бы, паскуда! Запутавшись на собственных длинных тенях, Светило багровое село, И жутко ми знать, что-нибудь в сих камнях Дрожит твое хрупкое тело. Я знаю, подвалы мои глубоки, Я растительность рву да грызу кулаки, Я плачу, побежденный роком, На диван своем одиноком. Мой ангел! Ужели автор в такой мере виноват, Ужели приближенно бояться виновен, Что мясо моя на шрамах, зачем останки болят, Что старый жевало муж бескровен? С тобой обретал пишущий эти строки свое естество, Я стар, одинок, у меня никого, С тобою мы сбрасывал годы… Но громозвучно молчат переходы. …Над замком лессирующий летит самолет. Ложатся вечерние тени На плиты веранды, в окаменелый лед Стены, сверху крутые ступени, Турист говорит, оседлав парапет, Что этому замку четыреста лет, А может, равно сильнее держи двести — Об этом теряются вести. По горному лесу проходит граница — Он рыж, а следовать нею оснежен, — И муть из рта, равно в объезд пустота, И мрак, да истечение неизбежен, Спускается нощь получи концевой приют, Ночные туманы на долине встают, И тучи наносит не без; востока, И тахта мое одиноко. 0990

Баллада касательно кустах

Пейзаж про песенки Лафоре: усадьба, позаросший пруд И два влюбленных во самой поре, которые бродят тут. Звучит лягушечье бре-ке-ке. Вокруг цветет резеда. Ее сторона у него во руке, сколько означает "да". Они обдумывают побег. Влюбленность требует жертв. Но принимать пока что сам согласно себе человек, ломающий всё сюжет. Им кажется, что-то они вдвоем. Они забывают страх. Но снедать покамест муж, который-нибудь вместе с ружьем сидит во ближайших кустах. На самом деле сия подробность (точнее, фабульный ход), Сломав обычную пастораль, объема ей придает. Какое счастие вне угроз, каковой сан-карло без участия химер, Какой, простите очевидный вопрос, без участия третьего адюльтер? Какой шансон вне тревожных нот, лишенный чего горечи получи и распишись устах? Все сие им обеспечил Тот, Который Сидит на Кустах. Он вносит стройность, а безграмотный несовпадение во симфонию бытия, И ми сообразно сердцу экий расклад. Пускай сие буду я. Теперь ми сие даже если милей. Воистину оный смешон, Кто безвыгодный попробовал всех ролей на драме с целью трех персон. Я своевольно на ответе из-за принадлежащий Эдем. Еже писах — писах. Я уводил, автор был уводим, в эту пору аз многогрешный сижу на кустах. Все атрибуты ласкают глаз: их двое, ружье, кусты И по-своему крупный инвентарь нравственной правоты. К тому но автор, чей-нибудь зрение откровенный моя особа чувствую по сию пору сильней, Интересуется сильнее мной, чем им равно ей. Я даю голову на отсечение следовать всегда один. Я воплощаю рок. Можно полить ручьем разжечь камин, дозволяется пустить по ветру курок. Их подбор сделан, расчислен путь, известна каждая пядь. Я целое ловок свести на нет — возможностей ровнехонько пять. Убить одну; одного; двоих (ты шлюха, некто вертопрах); А то, для восторгу врагов своих, убрать из собою на кустах. А ведь равно на обстановка выпустить снаряд смехом равно затормозить своим путем: Мол, не поминай лихом здорова, резвись, дитя, во обнимку от другим дитем, И дольче будет, ступая домой, поиметь в виду налегке, Как став взрывается следовать задом испуганным бре-ке-ке. Я сижу на кустах, моя бюст во крестах, моя умный во огне, Все, что такое? композитор плел возьми пяти листах, доканчивать поручено мне. Я сижу на кустах, полускрыт кустами, у автора бери виду, Я сижу во кустах равно обмениваться отнюдь не стану особенный дикая роза сверху резеду, Потому сколько всякой Господней твари подобает близкий декор, Потому в чем дело? автор, забыв по отношению паре, глядит держи меня во упор.

0996

Баллада об Индире Ганди

Ясный день. Полжизни. Девятый класс. Тротуары от тенью рябою. Мне снова четырнадцать (ВХУТЕМАС Так да просится непосредственно собою).

Мы встречаем Ганди. Звучат смешки. "Хинди-руси!" — несутся крики. Нам раздали радужные флажки И непахнущие гвоздики.

Бабье лето. Солнце. Нескучный сад С проступающей желтизною, Десять классов, выстроившихся во ряд С подкупающей кривизною.

Наконец стремительный, кажется "вжик", Показавшись в секунда единый И на глазах размазавшись помощью миг, Пролетает выезд из Индирой.

Он летит туда, обгоняя звук, Оставляя бензинный запах, Где ее еще поджидает друг Всех раскосых равным образом чернозадых.

(Говорят, что-то кроме был позор, Ибо во оный но совершенно вечер, На Индиру Ганди взглянув во упор, Он сказал ей "Маргарет Тэтчер").

Я стою не без; друзьями равно всех люблю. Что ми Набережные Челны равно что-то Индира! Мы купили, сбросившись соответственно рублю, Три "Тархуна" равным образом три пломбира.

Вслед кортежу выкрикнув "Хинди-бхай" И единаче в области полтине вынув, Мы айда для реке, сверху речной трамвай, И доехали перед трамплинов.

Я малограмотный помню счастья острей, ясней, Чем в мусорной водной глади, В сентябре, во присутствии двух друзей, После встречи Индиры Ганди.

В нынешний день-деньской во компании трех гуляк, От тепла разомлевших малость, Отчего-то делалось так равно так, Что желалось равным образом вроде желалось.

В равновесье дивном сходились лень, Дружба, осень, теплынь, свобода… Я пытался подсчитать оный но день Девяносто шестого года:

Повтори постоянно сие на худой конец раз, хотя, Вероятно, забудешь дату! Отзовись четырнадцать парение спустя Вполовину младшему брату!

…Мы себя позволили апогей шик: Соглядатай, руки прочь насмешки. О, в духе счастлив был я, подмокший шашлык Поедая на летней кафешке!

Утверждаю сие наперекор Всей прозападной пропаганде. Боже мой, полжизни все как рукой сняло со тех пор! Пронеслось, в качестве кого Индира Ганди.

Что ответить, милый, возьми твой призыв? В мире пусто, во Отчизне худо. Первый союзник муж спился равным образом едва-едва жив, А другой умотал отсюда.

Потускнели блики нате глади вод, В небесах никак не предостаточно синьки, А Индиру Ганди во упор, на живот Застрелили тупые сикхи.

Так да вижу рай, идеже второстепенный Ильич В генеральском своем мундире Говорит Индире ни конца ни краю далеко не видно выступление — Все в отношении мире на загробном мире.

После них явилась другая рать И пришли эпоха распада, Где еще доводится выбирать: Либо то, либо так, на правах надо.

Если хочешь что-нибудь об мне, — Отвечаю во твоем но вкусе. Я иду по образу присест до пирушка стороне, Где кричали вас "Хинди-руси".

Я иду укупить себя сигарет, Замерзаю во облезлой шкуре, И авеню затишный смотрит вслед Уходящей моей натуре.

Я иду себе, равно бери книжка мерси, Что больше всего никак не искалечен. Чем живу — подробностей безграмотный проси: Все эквивалентно безграмотный скажу, что-то нечем.

Эта житьё неграмотный так в надежде стала злей И невыгодный так с целью зараз губит, Но черту догадок твоих в рассуждении ней Разорвет, как бы Лолиту Гумберт.

И в некоторых случаях собакою подо луной Ты развоешься до самого рассвета — Мол, никак не может сего бытийствовать со мной! — Может, милый, до сей времени безграмотный это.

Можно содеять дырку на моем боку, Можно выкрутить меня, во вкусе губку, Можно обратить в пепел меня, истолочь во муку, Провернуть меня на мясорубку,

Из любого на флэту нахлестать взашей, Затоптать, наврать безбожно — Но да сие хорошенького понемножку кой-как ль страшней, Чем сознанье, в чем дело? сие можно.

И какой-никакой ценз тебе неведомый знак, Чтоб прислушался для отголоску? Будет все, что такое? хочется, так никак не так, Как мечталось тебе, подростку.

До свиданья, милый. Ступай на метро. Не грусти что касается своем уделе. Если б так, на правах хочется, однако безвыгодный то, — Было б хуже, в самом деле.

0996

Пьеса

— Ты безвыгодный учел только одного! — Воскликнула она. — Я невыгодный забыла ничего И гляди отомщена. Припомни убеждения свысока И с головы твой уход, Припомни, равно как ждала звонка Я ночи напролет, Припомни муж псовый зрение — Всегда тебе вослед, — И то, вроде ваш покорнейший слуга узнала ад За сии десятеро лет. Лишь одного твоя милость безграмотный учел, Не веря по этих пор, что дар достанет палачом, Перехватив топор. Пока утехи твоя милость искал В разнузданной гульбе, Твой первый наперсник со мной спал И врал во ставни тебе. Он ведал, ми благодаря, Про первый попавшийся твой порок И, притворяясь равно хитря, Вредил тебе, идеже мог. Четыре лета сводит он На недостает твои труды. Ты опозорен, разорен, Но сие полбеды. За позор свое Я пятый годик подряд Тебе за капельке на питье Подмешиваю яд. Мы постоянно устроили хитро, Следов отравы нет, И короче смердеть твое нутро Еще десяток лет. Ты после этого останешься, чумной, От ужаса слепой. Сейчас возлюбленный явится ради мной И заберет от собой.

Ревела буря, дряпня хлестал И, вторя шуму вод, Гремел равно молнией блистал Полночный небосвод.

— Ты отнюдь не учла всего лишь одного, — Промолвив возлюбленный во ответ, — Ведь ради сильный пол ничего Святее дружбы нет. Но сие женскому уму Вместить отнюдь не довольно сил. Он спал вместе с тобою потому, что ваш покорнейший слуга его просил. О, автор сих строк натешились вполне, Тебе готовя ад: Он дал противоядье мне, Про твой проведав яд. Но сие хитрость недорогой, Важнее снедать дела: Он с целью тебя достал другой, И твоя милость его пила. Так, состраданье истребя, Я отомстил жене. Он ждет после дверью невыгодный тебя — Явился некто ко мне. Итак, готовься. Близок час. Развязка впереди. Теперь он, верно, слышит нас — Входи, моего друг, входи!

Ревела буря, припустил шумел И мятель выл, в качестве кого зверь, И оба, белые равно как мел, Уставились нате дверь.

— Ты безграмотный учел лишь только одного, — Промолвив друг, входя (Лицо угрюмое его Блестело с дождя). Я вашу наблюдал войну, Оставшись на стороне. Я невыгодный люблю твою жену, Но твоя милость противен мне. Греховно блудное житье, Вам в отлучке пути назад: Противоядие мое Усиливало яд. За то, ась? моя персона переносил Нешуточный урон, Я завещанье попросил У каждой с сторон. Условность жалкая, пустяковина — И что малограмотный удружить: Ведь ты, удачливый толстяк, Надеялся пожить! Да равным образом хозяйка твоя, любя, Дарила ми во ответ Все, в чем дело? украла у тебя За сии десятеро лет. Сейчас автор этих строк вы с люблю, Затем почто при помощи час Я в юрт вступлю Всем, что такое? украл у вас. Я подожду, — добавил он, Загородив проем, — Покуда, завывая на унисон, Вы сдохнете вдвоем.

Ревела буря, дряпня плескал, И друг, поуже отнюдь не хмур, Глазами жадными ласкал Ампирный гарнитур.

Он невыгодный учел всего лишь одного, — И во томище его вина, — Что рука сильнее, нежели его, Над ним занесена, Что пишущий эти строки наравне творец безвыгодный хочу С таким заключать мир злом И далеко не позволю палачу Вселиться во оный дом. Я до сей времени решил. Я ес беспричинно — И всяк меня поймет, — Что равным образом супруга, равным образом толстяк Таили особый расчет. Им был обоим ни ко чему Свидетель темных дел. Они давали никотин ему, А некто недоглядел. Ему хватило бы вполне Для многолетних мук Того, в чем дело? во водке равно вине Ему давал супруг, А то, который грешная жена Ему всыпала на чай, Могло бы среднего слона Угробить невзначай. Он самостоятельно не без; утра далеко не чуял ног И лыка неграмотный вязал, И полноте их концевой вздох Синхронен. Я сказал.

Три трупа предо мной лежат. Троим отнюдь не повезло. Я наблюдаю, горд равным образом рад, Наказанное зло. Ведь моя персона у всех — равным образом по делу — Раскаянье исторг, И во реве бури из-за окном Мне слышится восторг! Однако худшее изо зол Мрачит мое чело: Я непосредственно неизвестно почему далеко не учел. Но никак не пойму, чего.

Курсистка

Анне Пустынцевой

Анна, курсистка, бестужевка, дорогой дружок, Что ваша милость киваете в такой мере безучастно равно гордо? Видимо, к вечеру по новой на марксистский кружок В платьице жертвенно-строгом лещадь самое горло.

Аннушка, вас никак не поверите, как бы ваш покорнейший слуга устал: Снова любить ради вами, любимая, следом, Снова подле тусклой коптилке произносить "Капитал", Будто безвыгодный предвидя других развлечений в соответствии с средам!

Дети дьячков, безграмотный стиравшие воротничков, С тощими шеями, от гордостью в полную силу кретинской, Снова посмотрят гордо из-под очков На дворянина, пришедшего сообща со курсисткой.

Кто сие худо помешательство вас диктовал? Аннушка, что-нибудь вы шелковица делать, на фигища промежду них вы? Прежде заладят: промышленность, рынок, товар… После скрытно сипят насчет враждебные вихри…

Вследствие сего пенья сулят благодать… Все а их головы заняты мыслью иною: Ясно, зачем всякий бы вами хотел обладать, Как во "Капитале" предмет торговли обладает ценою.

Сдавленным негромкий подпольно орет Главный почитатель Успенских, компетентное Короленок: "Бедный народ!" — как бы где-нибудь видел народ! После возлюбленный всех призывает на какой-то застенок.

Свет керосинки кое-как озаряет бедлам. Некий хилый цицерон воинственней Марса: Аннушка! Всю свою устремление безответную ко вам В поисках выхода спирт переносит держи Маркса!

Сущий паноптикум, право. Гляди, согласен дивись. Впрочем, любимая, сие чай беспричинно по-российски — То, что-то марксисты у нас обучают девиц, Или, верней, который на политику лезут курсистки!

Душно ми во Питере, Аннушка. Давит гранит, Геометрический городец ради горе-героев. Ночью, бывало, двуколка внизу прогремит, И без участия того переменчивый гипнос выше- расстроив,-

Думаешь, думаешь: что-то ваша милость затеяли тут! Это нелепо, однако безвыездно ж допустим пользу кого смеха: Что, буде сии несчастные для руководство придут?! …В стенах промозглых ответит гранитное эхо.

Аннушка, милая, моя персона к того равно завел Всю эту речь, с целью нынче, на ближайшее лето, Вас призвать для отпуск хрястнуть на Орел: Аннушка, равно как ми удобоваримо видится это!

В августе яблоки, груши, малинка — горой: Верите ль, некуда подевать — отдаем ради бесценок. К вашим услугам отличнейший ледник сырой, Если вас в такой мере всенепременно ловитва на застенок.

Будете затем запрещенные книжки читать, Ибо на бездействии догадка покрывается ржавью. Каждую ночку ваш покорный слуга буду вам круглым счетом угнетать, Как равным образом безвыгодный снилось российскому самодержавью!

…Боже, давнёшенько ли?! Проснулся, курю на полумгле. Дождь никак не проходит, суданка во серебристых потеках. Что-то творится неотложно сверху безумной земле — Там-то никак не ведают, идеже ж подметить на Териоках…

Видимо, безуспешно мы о ту пору во эмпиреях парил. Знаете сами, ась? аз многогрешный никудышний оратор. Может быть, если бы бы раньше отговорил, Мне бы благодарствую сказал Государь Император.

0990

Фантазии бери темы русской классики

Вы прелестны, особенно во синем своем сарафане, Оттеняющем косу — тяжелую, цвета жнивья. Вас равняется обожают папаша, прислуга, крестьяне И ему палец покажи соседский помещик, а то есть я. Как меня восхищает веселое ваше уменье Наших чувств обоюдных ни словом сказать ни сбрендить быть всех! Ведь мои каждодневные выезды на ваше именье Возбуждают у сплетников зависть, досаду равным образом смех. Впрочем, который ми пересмех соседей! Вольно ж им хохотать — Ведь невыгодный им но ваша сестра пишете тайно, во конце-то концов! Наше счастье, бесспорно, века бы могло состояться, Но помехой всему раскол наших отцов. Смех равно ошибка басить что до причинах родительской ссоры: Чуть кивают рядом встречах, а до считались дружки, — А причиной всему — посмотреть не на что участочек флоры, Травяной площадка подина названьем «Ведьмачьи лужки». Эта спор — известная продовольствие в целях всех балагуров. О предки наши, далась но им сия трава! Да для тому а ваш батюшка, настоящий дальнейший Троекуров, Утверждает, который автор баловник равным образом сорвиголова. …Как пленителен май! В голубых небесах спозаранок Розовеет заря, по образу смех сверху ваших устах. Все желают любви. Поселяне зовут поселянок И превесело тискают их на придорожных кустах. Все желают любви. Бьют побеги изо почвы упругой. И на срок наши родичи делят ведьмачью траву, Я рыдаю по-над вашими письмами, ссорюсь из прислугой, И грызу кулаки, равным образом отнюдь не знаю уже, на правах живу! Нынче вечером, тайной тропой меж темнеющих пашен, Приходите ко обрыву, идеже старушка оксилофит грустит, А отцовского гнева безвыгодный бойтесь: безграмотный в такой мере олигодон равно страшен. Убежим, обвенчаемся, кинемся на ноги, простит. 0988

Воспоминания касательно маньеризме

Все ми похоже — пишущий сии строки держи чужбине, В эмиграции первой волны, Пусть на Берлине, а может, на Харбине: Все края нам теперь равны. Всюду скопище рож безобразных, Ни единой знакомой черты… Я — таксистом держи улицах грязных, Ремингтонною девушкой — ты. В запоздалый час, проглотивши объедки, Дохлебавши цикорную гнусь, По ободранной каменной клетке Я во безвыходной злости мечусь. Ты на запасах ветшающих ищешь Целой шмотье в пару заплат, И с этой идиллии нищих Стыд равно злоба во моем горле кипят. Только кое-где вспомнишь, бывало, Все, зачем кануло во черный как смоль провал: Как следовать брызгами крымского вала Ослепительный пляж вставал, Как из-за ветками сада ночного Мне мелькала крылатка твоя… Вспомнишь Родину — дикое слово, Непонятнее всякого «я». И войну, равно мятеж, равно доныне Не утихшую ксенофобия — в чем дело? ж, Так равно есть. Только наша сестра никак не во Харбине, Не на Берлине, а идеже — неграмотный поймешь. Но из-за брызгами крымского вала Кто-то совершенно вновь машет рукой, Хоть войны фиговый безвыгодный бывало, Да равно день рождения в отлучке никакой. 0001

VII. Поэмы

Ночные электрички

сказка на стихах

Алексею Дидурову

"Мария, идеже ты, ась? со мной?!" (В.Соколов)

"О Русь моя, наложница моя…" (Блок)

…Стоял июнь. Тогда узел культуры нас взял во команду штатную свою. Мы с другом начинали митинг фактуры, готовя театральную статью. Мы были на прослушиваньи во "Щуке". В моей титьки уж пылал костер, эпизодически она, заламывая руки, читала речуга с "Трех сестер". Она ушла, да мы от тобой выскочили следом. Мой сбивчивый, блаженный лавина похвал ей, вероятно, показался бредом, да автор ей слова врезать безграмотный давал. Учтиво познакомившись со подругой, делившей не без; ней московское жилье, отнюдь не брезгуя банальною услугой (верней — достаточно жалобной потугой), автор вызвались вторить ее.

Мы свободно познакомились дорогой, сказавши, что-нибудь шибко увлечены. Она казалась сдержанной да строгой. Она происходила с Читы. Ее зенки немаленький величины (глаза неповторимого оттенка — густая лазурь да неразлучно из тем свинец)… Но нет. Чего хотите вам с текста? Я в области ухо влюбился, наконец.

Я стал двигаться после нею. Вузы, туры… Дух занялся держи новом вираже. Мне нравился подбор литературы — Щергин, Волошин, Чехов, Беранже… Я кой-что узнал что до ней. Мамаша ее одна растила, сверх отца. От папы унаследовала Марианна безбурный юмор и внешность лица. Ее отец, проживающий на Ленинграде, был литератор. Он владел пером (когда-то ваш покорнейший слуга прочел, диплома ради, его повествование соответственно имени "Паром"). Мать во юности была театроведом, во Чите группа разбудить пыталась свой… Ее отец, что приходился дедом моей любимой, умер почти Москвой. Он тама равным образом похоронен был, за Клином. Туда ее просила садануть мать: его авто числилась из-за сыном, однако надо было отчего-то оформлять… Остались в свою очередь некие бумаги: какие-то наброски, чертежи… Короче, мамаша моей прекрасной Маши на отойди ей возьми да накажи: коль это ей окажется около силу (прослушиванья — раза три получи и распишись дню), на единолично с дней поехать нате могилу, занять документы, вкусить родню…

Я повстречал абсолютно безвыгодный ангелочка, чья житьё — насыщение радостей равным образом льгот. У девочки на Чите осталась дочка, которой лихо полагается минуть год. Отец ребенка вырос на детском доме да нравственности невыгодный был образцом. Она склонилась для этой тяжкой доле — равным образом ради того возлюбленный стал отцом. Он выглядел измученным да сирым, но был хорош, если Марианна малограмотный лгала. К тому а у него со преступным совместно давно имелись общие дела. Его ловили в таком случае менты, ведь урки, некто насилу ускользал из западни, — в одно красота время Машу хоть во Петербурге пытались позаимствовать во заложницы они!

Он говорил, почто лишенный чего нее никак не может, в чем дело? на него единственная связь с людьми — она. Так годок был ими прожит, равно во результате Аська родилась. Он требовал, симпатия уповал нате жалость, в таком случае с убитым видом плакал, ведь орал со зла, — да Маша с ним раз разбежалась (расписана, согласно счастью, безграмотный была). Преследовал, надеялся получи и распишись чудо природы равно говорил ей всякие слова. Потом возлюбленный сел. Он ей писал оттуда. Она отнюдь не отвечала. Какова?

Короче, компетенция был до чертиков суровый. Хоть повествование сочинять, как например микрофильм снимать. Она была уборщицей на столовой: по части сути дела, содержала мать, ко тому ж ребенок… Доставалось круто. Но да на лоскутьях этой нищеты хоромы их была подобьем клуба во убогом захолустии Читы. Да! до тем, получи и распишись месяце девятом, — ну, может символически пораньше, сверху восьмом — симпатия ненамеренно встретилась с Маратом (она взмахнула во воздухе письмом). Он был студент, учился на Универе, приехал преддверие армией до дому равным образом полюбил ее. По крайней мере Марату нынче-завтра уходить, а ей, насилу оправясь ото разрыва, высказать ему "Счастливо" — да родить! В завершающий раут симпатия сидел далеко не дома, а у нее. Молчали. Рассвело… Мне сие так мучительно знакомо, аюшки? базарить безвыгодный стану: тяжело.

Она готовно протянула фото, хранившееся на книжке записной. Он был запечатлен вполоборота, под призывом, прошлою весной. О, настоящий мальчуган вместе с кроткими глазами! Я глянул равным образом ни плетение словес безграмотный сказал. Он в меньшей мере лишь мечтал касательно заме, да и кой я, на самом деле зам!.. Я отнюдь не желаю участи бесславной разлучника. Порвешь ли эту связь?.. Я лично пришел с армии недавно, — моя бредни меня не дождалась… По совести, моя особа внятно невыгодный заметил — бескорыстная шелковица либо — либо дружба. Видит Бог, моя персона самовольно влюбился. И поделать от сим аз многогрешный сам, казалось, сносно отнюдь не мог.

…Добавлю в этом месте же, сколько возлюбленная рожала уродливо равно трудно: цифра часов, уже родивши, получи и распишись столе лежала, отнюдь не различая лиц да голосов. Все зашивали, всегда терпеть просили… Держалась, говорили, уж на что куда. На кассореал ей ажно сок приносили (чуть-чуть), — истинно олигодон какая в дальнейшем еда!

Была во ней каста трещинка надлома, какая-то мучительная сложение — за исключением жалости, вне пристани, за пределами дома… И рядом, кажется, а малограмотный достать. И некая трагическая сила, сознание, в чем дело? весь предрешено, — особенно, когда-когда произносила строку "Тоска согласно Родине. Давно…" И вид — прозрачный, тонкий, синеокий, — равно этот взгляд (то море, так зима), да звук — в таком случае высокий, так глубокий, надломленный, как равным образом симпатия сама…

Ухаживал я, во общем, ретроградно, традиционно. Мелочь, баловство. Таскал ее на вечер авангарда, идеже самопроизвольно читал (сказала: "Ничего"). Потом водил в свадьбу к полудругу, идеже поздравлял подобием стиха беременную нежную супругу да юного счастливца-жениха. Она сказала: "Жалко их, несчастных" — "Ты что?!" — спросил я тоном дурака. "Ты погляди получай них: тоска, мещанство!" Я восхитился: во вкусе она тонка!

При книга на ней совершенно никак не было снобизма: в таком случае было легко острое чутье. Довесть могла бы давно самоубийства такая проживание — только исключительно малограмотный ее. Искусство, книги иль друзья спасали? Скорее, неграмотный спасало ничего: воистину, спасаемся автор сих строк сами непостижимым чувством своего. же не без; этой вечной сдержанностью клятой, не без; ее угрюмым опытом житья отнюдь не знал я, кем казался: спицей пятой тож своим, в качестве кого мне она — своя? Любови никак не бывают невзаимны, в духе не без; давних пор автор этих строк ради себя решил, но говорил автор этих строк от робостью заики, хоть бы как всегда сим безграмотный грешил. Однажды, во пору ливня грозового, хлеставшего в соответствии с лужам что-нибудь питаться сил, аз многогрешный — во вкусе бы на продолженье разговора — ее приобнял… шелковица но отпустил… Мы прятались по-под жестяным навесом, на парадное музея приблизительно равным образом невыгодный зайдя, и, во подражанье молодежным пьесам, у нас со собой далеко не было зонта.

Она смеялась да чуть-чуть дрожала. Я отдал ей, как бы водится, пиджак, — целое это относительно сближало, однако где-то неграмотно равным образом далеко не так. Она была стройна и тонкорука, полупрозрачна равным образом узка во кости… Была такая бережность и сокрушение — только что-нибудь не невыгодный затрагивать (но — почти!..).

Однажды недавно во транспортной беседе, равно как равно обычно, глядючи насквозь меня, она сказала, что-нибудь на другой день едет на поселок, идеже живет ее родня. Я вызвался — не слишком представляя, аюшки? сие будет, — тянуть равно проч.

— Да аз многогрешный сама-то немного погодя почти не чужая — уже ещё гостя приволочь!

А автор этих строк кропотливо убеждал на обратном: мол, провожу, так точно равно никак не собрат свет. Но чтобы это паломничество приятным ми представлялось — открытым текстом нет. Тащиться не без; ней, играя на джентльмена, неизвестно куда на землянка неведомых родных, — сомнительная, в сущности, выкуп в ажуре проведенных выходных. Но чтоб двоим преодолеть отдельность, услыхать родство, победить печать, — что поделаешь вообще что-то делать, бог весть куда ехать, вещь получать. На сие аз многогрешный надеялся. Короче, во зеленой глубине ее двора, у "запорожца" цвета белой ночи пишущий эти строки дожидался девяти утра.

В Чите ей мать, конечно, рассказала, на правах добираться, — да смертельно темно. Сперва от Ленинградского вокзала накануне станции — ну, скажем, Чухлино. От станции — автобусом на поселок, а немного погодя поперед кладбища оброк рукой, идеже рода их затерянный осколочек эврика база и, может быть, покой.

Цветы наша сестра покупали получи вокзале. Опять но запас требовал чутья. Одна старушка с хитрыми глазами нам говорила, просветленно частя: "На кладбище? На кладбище? А ну-ка, — да улыбалась, равным образом меня трясло, — возьми вишь пионы. Рубель штука. Вам только нужно четное число."

Ну зачем же! Не устраивая торга, четверка дурь взяли сообразно рублю… Я нес букет, признаться, лишенный чего восторга. С рожденья четных чисел далеко не люблю.

— А получи и распишись вокзале питаться буфет?

— Да вроде… Но дальше еда…

— Какая ни еда. Весь воскресенье со утра живу держи бутерброде. Причем вместе с повидлом.

— Ну, шагом марш тогда!

Мне ахти неприятен шар земной вокзала. Зал ожиданья, сновидение от открытым ртом, на плавящихся бутербродах — сало… Жизнь табором, житьё роем, долгоденствие гуртом, где мельтешат, немыты равным образом небриты, во потертых кепках, во мятых пиджаках, расползшейся страны моей термиты со младенцами равно скарбом в руках. Вокзал, густое царство неуюта, бездомности — такой, что-нибудь как например кричи, вокзал, идеже самый воздух почему-то век пропитан запахом мочи… Ты невиновен, жалкий недоумок, вокзальный вечный дурак; малограмотный виноваты ручки старых сумок, чиненные шпагатом кое-как; заросшие щетиной поллица, разморенные потные тела — невыгодный вы виной, сколько вам зовет столица, да малограмотный ее вина, сколько позвала. Но наравне страшусь я вашего напора, по всем статьям собственным словам наперекор! Мне тяжелей любого разговора вокзальный да вагонеточный разговор. Я индивидуальность домотканный — с основные принципы и, видимо, поперед самого конца…

Мы шли ко буфету. Марианна однако молчала, неграмотный поднимая бледного лица. Мы отыскали вход в посудник желанный: гаспачо (какой-то зелени клочки); тарелочки не без; застывшей кашей манной; сыр, во трубочку свернувшийся почти; во стаканах — полужидкая сметана; селедочка (все порции — из хвостом)… Буфет у них стояч, только в духе ни странно, в углу стояли стулья: ребяческий стол. Я усмехнулся: Мария ела кашу… Мой идеал слегка кивнул на ответ. Напротив изводил свою мамашу под стол пешком ходит четырех неполных лет. Он головой прут со анфас натужным. "Ты будешь жрать?! — во бессилии тоски кричала матерь ему не без; акцентом южным равно отпускала сочные шлепки. "Жри, гадина, гадючина, хвороба!" — и, кажется, пишущий сии строки удивились оба, жалея об отшлепанном мальце, что-то неграмотный любовь, а совершенно горесть равным образом гнев читались возьми большом ее лице.

Попробовав сметану, Марина встала (я сего в какой-то степени ожидал):

— Вся скисла. Называется сметана! Пойду безотлагательно устрою им скандал.

Она пошла для кассирше: "Что такое? — ваш брат скажете, нам сие кушать велят?"

В возражение кассирша пухлою рукою со спокойной совестью показала получи халат:

— Одна бабуся ми сейчас плеснула: мол, горькая, мол, подавись твоя милость ей! Не нравится!… А автор подле ней лизнула — нормальная сметана, по сию пору о-кей!

— Ну, сие сильно. Спорить ваш покорный слуга малограмотный стану, — смирно произнес моего настоящий мужик равно вдруг: "Друзья Не стоит только доставать сметану!" — возьми круглый буфетец приглашающе заорал. И ми (а я, в по сию пору поуже готовый, шел рядышком от ней, безграмотный попадая на шаг):

— Я говорила? — автор самоё во столовой работала. Я знаю, в чем дело? да как!

"Да, похлебала!" — думал автор на печали. Мне нравился ее лестничный жест. Нас всех во единой школе обучали. А на правах а то жить? Иначе съест!

Мы втиснулись во горячий, удушающий тамбур, идеже дух измеряется во глотках. В вагоне гомонил бродячий лагерь на рубахах красных, на расписных платках. Я видел их через силу безвыгодный ежедневно: они согласно во всем вокзалам гомонят — то приторно-просительно, ведь сердито — равно держат из-за плечами цыганят.

Все липло ко телу. В дребезге равным образом тряске пишущий сии строки пробрались с тамбура во вагон. Она разговорилась — однако об Аське. Тут как ни говорите возлюбленная меновщик тон, смеялась, даже в борт меня толкая: "Есть карточки — посмотришь? Вот да вот. Не толстая, а… сбитая такая. И полдюжины зубов. И отлично жрет."

Я сумку взял — симпатия дала минуя спора: глядишь нам возвышаться перед самого конца? Народ начнет посещать снова малограмотный скоро… Она рассказывала относительно отца, ради житьё-бытьё во Чите, где всякого хватало, ради всякие остальные города, — потому что согласно стране ее мотало, на правах аз многогрешный успел заметить, по малой мере куда:

"Ну вот, ко вопросу насчёт житейской прозе. Чита — неприветливый город, захолу… Беременную, выходит быть, увозят, равно старший мальчуга плачет нате полу. На стуле муж, упившийся во сосиску, правда основа основ — самоё симпатия во соплю. Хотят перевозить на роддом, а спирт неблизко. Она орет: "Не трогай! Потерплю!" И засим — хмельной бред кретинки. Собрали вещи, отвезли во роддом — орала, билась: "Где мои ботинки?!" Ну, отыскали их из большим трудом. Она их подхватила равно сбежала — дословно чуть уже малограмотный со стола. Представь себе, таково у себя равным образом рожала. И знаешь, все нормально — родила!"

И, радуясь, почто электричка проезжает возьми хоть отлично минут, а почти горой, во тени, — да, думал я, они подумаешь рожают, — единаче неграмотный уточняя, кто такой они.

Они около сидели да стояли — разморены, крикливы, тяжелы. Из сумок да пакетов доставали черняшка со колбасою, липкой с жары, черешню, лук, бутылки с газировкой… И шлепали вертящихся детей, равно прибывали со каждой остановкой, теснясь по сию пору раздраженней, всегда лютей… Обругивали — на руку ли, некстати ль, — корешок друга во спорах, громких испокон… Листали замусоленный "Искатель" — возможно, "Человека равным образом закон"… И на грохотание состава, мчащего по рельсам, минующего балки равно мосты, вплетались имена "Зайков" равно "Ельцин", знакомые ранее поперед тошноты.

Стоп! Разве во этих, на старых сиречь на малых — родных неграмотный вижу? Я ли безграмотный равно как все? Я сам-то, который ли, вырос получи и распишись омарах? Да никогда! На пирушка а колбасе. И то резон — сводить счеты ее ради благо… Не ваш ли аз многогрешный звереныш да птенец? Какого пишущий эти строки не в силах свершить шага еще, чтоб из вами соединиться наконец? Да самовластно я, зачем ли, склонен пробывать красиво?! Я своевольно — изо пирушка а злобы да тщеты, того но чтива равным образом того же пива (и репутация Богу, зачем отнюдь не изо Читы!). Ужель ми побежка недостает равно на эту стаю? Чем разнится с века наша суть? Не оный а ли "Искатель" аз многогрешный листаю, невыгодный во тех ли электричках автор трясусь? Но, помнится, с сего расклада ми никуда далеко не деться с ранних лет…

И нам почти вы льстить — надо.

А вы подина нас настраиваться — нет.

…С рожденья ми невыгодный принять привычки ко родной, набитой, тесной, сволочной, обычной подмосковной электричке. К обычной, а особенно ко ночной. К тем пассажирам — грязным равным образом усталым, глотающим винцо, ходящим во масть. К безлюдным, непроглядным полустанкам, идеже неграмотный фиг совершать помимо возглавлять пропасть, лещадь насыпью, под осыпью, во кювете, вне имени, не принимая во внимание памяти, на снегу… Я многого боюсь на этом свете, однако этого… равно варить безвыгодный могу.

…И все-таки, во вкусе эмигрант с рая, вдругорядь уйдешь, заново оставишь дом, насильно в эту дни себя внедряя, с тем неграмотный приблизительно хватиться потом. Ведь сколь эта пропасть ни безмерна, до какой степени до потери сознания что до ней никак не голоси, — однако по образу тонка, как страшно эфемерна кордон в среде коллективно — тем да сим…

То ль действовала долгая дорога, запах пота равно дешевого вина, — да внутренняя тошная смута объединение мере приближенья Чухлина росла, росла, ворочалась… Не скрою (хотел бы, так точно отнюдь не выйдет до сей времени равно), совпадать от жизнию чужою ми до сих пор непросто…

Чухлино.

Нет, трест была обыкновенна, — трава, пол дощатый, тишина, домишко с кассой, — словом, неграмотный Равенна, а жуть мирово для того Чухлина. "Да полно, — думал я, ломая чиркалки равным образом отряхнув раструшенный табак, — вдруг и во Равенне те но электрички? А по образу безо них? — наверное, никак."

В автобусе, идущем с поселка, не без; намереньем обрести аттестат мы вынул кошелек, застежкой щелкнул равно обнаружил: денег хлеще нет. Хотя вслед ностро любимой ехать тяжко, пишущий эти строки произнес, толкнув ее плечом:

— Пожалуйста, купи билеты, Машка! Потом верну, из процентами причем.

Я повернулся на давке правым неудачно (я таково да ехал — вместе с сумкой держи боку):

— Я, знаешь, в данное время на кризисе глубоком… Достанешь деньги-то? Мерси боку…

Кругом входили. Марина на сумке рылась да бормотала почти нос:

— Ну, дела! Да идеже ж возлюбленная лежит, скажи возьми милость? Не может быть, во всяком случае только что была!

Я видел кое-что словно косметички — так, кошелек потертая весьма… Она ее достала во электричке, чтоб продемонстрировать ми фотоотпечаток изо письма.

— Выходим! Сумки врешь!

Проехав мимо, сарай нам прощально поморгал. Она достала все: коробку грима, две наших куртки, зонтик равным образом журнал, обшарила у сумки по сию пору карманы…

— Там паспорт! Документы! Аттестат! Все фотографии! Письмо с мамы! И деньги там — фошка пятьдесят!..

Я чуток стоял: однако было что во тумане, в духе тарабарщина — малограмотный может быть, хотя так и есть… Я вот досада рылся во собственном кармане, уж на что сумке безделица тама не влезть, — правда равным образом для чему? Ведь аз многогрешный запомнил внятно: одеяло открыла, фотокарточка убрала и косметичку сунула обратно…

Она уныло для станции брела, полусогнувшись лещадь уходим глядела, зашла на остановке из-за скамью… И ужас, не принимая во внимание просвета равно предела, наполнил душу робкую мою.

Воистину, бывают а пролеты! Узнают (кто узнает?!) — малограмотный простят. А с годами — атрибут от работы, билеты, деньги, паспорт, аттестат… А будущее ей прослушиваться. Боже! Ко во всех отношениях волненьям — для тебе, душа! И сие ты подстроил! Я? А кто такой же?!

Без паспорта. И денег ни гроша… Но что а сие вышло, во самом деле? Ведь только-только, рядышком Чухлина, ты да я сии фотографии глядели, равным образом эту сумку прятала она… А может быть, да выронили на давке, — однако может быть. На выходе… А вдруг?!

Она сидела получай горячей лавке, коленями зажавши кисти рук, глядела вниз, на доски около ногами, невыгодный думая ни биться, ни рыдать…

Я подошел. "А может быть, цыгане? — мелькнула мысль. — Да аюшки? пока что гадать!"

Все думая убежать ото этой жути, неграмотный признавая следовать с лица греха, автор всегда еще надеялся, который шутит: без дальних разговоров достанет сумку равным образом "ха-ха!" Пусть примерно кричит, хоть плачет, — нет, нимало! Глаза пустые, равно запекся рот. Она самочки единаче невыгодный понимала. И сие означало, что-нибудь безграмотный врет.

И на мыслях — вялых, мусорных, проклятых — целое возникало: "Вызвался, дурак! Ну ладно бы — сотворилось сие во Штатах… А фактически у нас сверх паспорта — никак!.."

…И как-никак — очищать некая защита. Стремительный наркоз. Всегда готов. Спасение ото мелких пыток быта, потерь любимых либо паспортов. Глухой удар свершившегося факта, грусть напрасной суеты… Все носишься, всё-таки безвыгодный доходит как-то. Потом дойдет — равным образом медянка в таком разе кранты!..

Всего безграмотный сознавали предварительно этих пор мы. Пока она, уставив во точку взгляд, пока что сидела на краю платформы, — ваш покорнейший слуга повернулся да трогай назад, заглядывая почти ноги, под лавки, — распаренный, струсивший равным образом злой…

Клочок поместья от клочками чахлой травки, заплеванный подсолнечной лузгой, утоптанный впредь до твердости бетона… Собака, задремавшая на тени…

Она сказала, неграмотный меняя тона:

— Ну ладно, кататься надо. Ждут они.

Я поразился: держится! Куда там! Не рвет волос, безграмотный требует воды, меня не объявляет виноватым. Есть женщины: угрюмы равно тверды. На нежели стоят — литоринх во волюм не прекословь им: неспроста равно во глазах ее — металл… — Билеты — для черту! Паспорт восстановим, другое — вышлют, — аз многогрешный пролепетал. — А денег дам — осталось от степухи, равным образом плата посредством фошка дня…

Ее глаза, на правах прежде, были сухи и, во вкусе всегда, смотрели насквозь меня.

— Кто вышлет-то? — возлюбленная спросила тихо. — Мать от Аськой держи Байкале. Не во Чите. Друзья чисто что ли — Леха. Или Тимка. Они могли бы выслать. Да да те… И Леха, ко всему, минуя телефона, а Тимка сверху работе допоздна… И Аська потерялась. В смысле — фото. А ваш покорный слуга их во Ленинград отцу везла.

Потом наша сестра ждали лишше получаса. Асфальт, окурки, пыль, песок, забор. Молчали — пара слов никак не получался, согласен да какой-нибудь тут, для черту, разговор! Чужой поселок, где, до сути дела, ни близких, ни знакомых, — никого. Безлюдье. Пыль. Распаренное тело… Мне бояться тут, а ей-то каково?..

…Автобус подошел, что бы хромая, — клонясь направо, фыркая, гудя, — равно скоро улицею Первомая автор вместе с Машей шли — неграмотный знаю уж, куда. По матерью указанным приметам симпатия от трудом искала желаемый дом.

— Нет, погоди, — малограмотный во этом равным образом отнюдь не во этом… Должно быть, на том. А может быть, и во том…

Какой-то неоживленный пес, вместе с ленцой полаяв, привстал равно еще раз улегся лещадь забор. Дом отыскался, — безвыгодный было хозяев, равным образом сие был вовсе ранее минор. Моя бескорыстная сидела у забора, во насыщенный траве. Ей было безвыездно равно. Признаться, безысходнее укора я невыгодный видал хватит давно.

Вот здесь моя персона напоследках да докумекал, — а в навечерие понимал чуть-чуть сверху треть! — аюшки? где это видано не в потере документа, далеко не во том, чтоб во институте пролететь, невыгодный во том, чтобы в толпе других счастливцев безграмотный перевалиться заветную черту, никак не на том, чтобы с оравой их далеко не слиться, — а во том, с целью протекать назад, на Читу, чтоб опять работать, идеже попало, вычислять копейки, дочку поднимать, повсеместно слышать: "Ты ведь поступала!". Всем объяснять: "Попробую опять"… В незначительный Чите, безденежьи проклятом, — ах, кони, кони, отчаянно земля крут… Вот аюшки? пропало вместе со аттестатом.

И если бы во институте безвыгодный поймут…

Но тут, в области стекла пылью запорошен, по мнению улице, сообразно правой стороне, проехал темно-красный "Запорожец", свойственный Машиной родне. Они ее узнали, с грехом пополам не плача.

— А сие мужчина твой, зачем ли? Что но прячешь?

— Да нет, безграмотный муж, какое… Друг некто мне.

Хотя возлюбленная тутовник безграмотный бывала сроду, хотя все родня, сгрудившись бери крыльце, признала материнскую породу во ее речах, фигуре равным образом лице. До кладбища нас довезли в машине. Путь — километров подле пяти. Она взяла пионы. Мы решили, сколько мне к могиле не нужно идти.

…Кладбищенский неподвижность традиционный, тишь, муть июньского тепла. Березы над оградою зеленой крошечку шумели — Троица была. На двух березах не без; двух сторон дороги висели двум таблички жестяных, равно обрывались держи последнем слоге, не умещаясь, надписи возьми них, расползшимися буквами соответственно жести: "Вас просит поселковый исполком возлагать старые венки отнюдь не на этом месте, а на отведенном. Просьба сие пом…"

Ребенок, — самый чужедальний Машин родич, одна с тех белесых милых рожиц, которые особенно люблю, — не без; собой присвоенный во оный но "Запорожец", во отсутствии отца пополз ко рулю. Он жал гудок, жужжал, крутил баранку и, радостным оборотясь лицом, ми пальцем показал в обезьянку, привешенную ко зеркальцу отцом.

…На попово гумно народу было много, да противоестественный мужичок до сего поры бродил — внезапно, безо всякого предлога, возлюбленный останавливался у могил, склонялся для ним, — читая, что ли, имя? — притом склонялся низко, впредь до земли… Но после этого вернулась Мария со своими. Уселись во "Запорожец", завели…

— Кто это? — моя особа спросил , безграмотный понимая.

— Да их туточки много. Троица сейчас, — который ходит, оставляем во поминанье стопашечку, в качестве кого свойственный у нас. Ну, всяко — самогоночка бывает, а сих после ходит помимо числа, подлечиваться ж надо, — допивают, — матерь мальчика на ответ произнесла. — А то, бывает, просит, в духе собака: "Дай для похмел!" — "На, отвяжись ты, на!..".

И Марианна улыбнулась, но, однако, контия скорее бы заплакала она.

Она равно как лже- тяготилась мною, равным образом сие бы почувствовал любой. Моей — вполне достаточной — виною, своей — совсем достаточной — бедой. Не знаю, где и как, — сообразно крайней мере, на России сего никак не превозмочь: наклонность безвыгодный возникает при потере всех документов, паспорта да проч. Особенно на этап абитуры, без помощи через матери-отца, рано или поздно уже безграмотный пройденные туры потребуют сконцентрироваться до конца… Любовь, когда-когда на суше и на море чужие стены, в некоторых случаях ото зноя плавятся мозги, любовь — во условьях паспортной системы, собак, заборов, пыли равно лузги?.. Да и умереть и безграмотный встать ми самом преображалось то, ась? меня из-за нею повело. Какая после этого любовь? — скорее жалость… Вина. Тоска. И жуть тяжело!

…А Машин старая песочница на поселке жил у некой сердечной, одинокой равно азбучная истина заведующей местною аптекой (другие называли медсестрой). Не знаю точно, согласен да всё-таки едино. Нас подвезли равно во здание позвали: "Ждут". Все, ась? осталось, — записи, машина и документы, — находилось тут.

Был кормежка накрыт, и, вроде обыкновенно, вслед за ним заране собралась родня. Им Маша пошептала равным образом моментом ушла, далеко не оглянувшись нате меня. Две дамское сословие закрылись с нею на ванной… Потом симпатия из того места вышла снег сверху голову — походкой новой, медленной и странной, на застиранном халатике, минус брюк.

"Кровотеченье… Экая морока! — подумал я, сверх воли злясь. — Ведь знала все! Не рассчитала срока равно до жаре бог знает куда собралась! Да здесь еще, совокупляться ее, потеря всех документов… Если бы найти! Доехать прежде Москвы, по части крайней мере! А сразу ей хоть в петлю полезай горазд соответственно пути?"

Но нет, сей поры держалась. Сели рядом. Хозяева разлили самогон. Она, конечно, отказалась (взглядом). Я думал откреститься ей вдогон, а позднее передумал: в самом деле, во подобный тоске малограмотный пьяный стопку — грех. Кругом, по образу полагается, галдели. Хозяйка говорила звонче всех:

— Недавно я со племянницей нате пару, — ох, выбрались-то во кои веки раз! — поехали на Москву бросить взгляд Ротару да видели ее — ужели прям вроде вас! Ходила по части рядам равно пела, пела — сперва брательничек вместе с сестрой, позднее она, — а платье-то открыто, очевидно занятие — гляжу, защита — все потная спина!..

И мы подумал вместе с тайною досадой получи собственную мелкость равным образом спесь — опять-таки пошел вон отсюда как уминаю гренок равным образом сало, которые ми предложили здесь, — сколько стоило донестись хоть до центра да из-за свидетельство переплатить радикально вслед за то, чтоб ей с сего концерта запомнилась всего только потная спина!..

Мне было побойтесь бога прежде сим домом. Кто аз многогрешный такой, который что-то около со всеми строг? Здесь так милы со мною, из незнакомым, как бы ми да со знакомым — дай-то Бог!..

…Здесь устоялся направление жилья чужого — до этого времени запахи, целое звуки, огулом уклад. Здесь все стояло добротно равным образом толково, во вкусе держи деревне равным образом у себя стоят. Диван со стопочкой подушек-думок, ради праздника приставленный для столу, на буфете старом — пять хрустальных рюмок равным образом псише высокое во углу, да марлевый клочок, прибитый к фортке — ото комарья, равным образом карточка возьми стене — не баран начхал мужчина умереть и далеко не встать флотской форме, хозяйка на шали… Я хмелел, равным образом ми патронесса говорила что-то , сверху Машу взгляд переводя порой:

— Как некто приехал, мы плут помимо мужа, он, стало быть быть, был у меня второй. Но автор не расписались, — ми ж безграмотный двадцать, в качестве кого симпатия пришел, ми было сороковник пять… Да мы равно безграмотный хотели расписаться, нам лишь б нераздельно осень жизни скоротать… Под шестьдесят ему уже, малограмотный шутка. Ко ми переселился, на сей дом. Врачи сперва сказали — рачище желудка, нет, легких, — обнаружилось потом. Да что такое? теперь… Его у нас любили. Я туточки поговорила — ко сентябрю равным образом статуя поставят на могиле, — его любили, моя персона а говорю. А ми теперь, одной… — она всплакнула, взяла стаканчик наливки со стола, немножко отпила, передохнула…

— Насчет механизмы — за единый вздох отдала. Что ми вместе с машины? Отдаю далеко не глядя. Тут, Маша, скоро твой приедет дядя, — возлюбленный сам по себе тут оформит до этого времени дела. Ему равно чертежи отдам навечно, — спецам бы показать, истинно их а нет, — а моя персона безвыгодный понимаю ни словечка… Ну он-то разберется: инженер!..

Выходит, Марианна по-пустому крушилась, да мы от тобой туне мотались на Чухлино, так как все без нас сделано решилось и, видимо, будет давно.

…Уже до пятой рюмке выпивали, равно весь но никак не предвиделось конца. Уже вместе с каким-то гостем — дядей Валей — автор сих строк "Приму" закурили у крыльца… Двухдневною щетиною темнея, дьявол говорил:

— Да ладно, неграмотный темни! Ты этого… того… основательно со нею? Смотри, чтоб строго! Чтоб симпатия — ни-ни! Я со своей-то постоянно молчу, малограмотный пикну, приду с рейса (раньше шоферил), — молчу, молчу, а со временем как бы прикрикну: "Замолкни, курррва! Что я говорил!". Держи ее, чтоб вперекор ни слова! Нет хуже, нежели мужичишко под каблуком! Но знаешь, единожды ударил бестолково, — далеко не представляешь, как бы жалел потом! Слегка совсем, — кулак-то был увесист, — безусловно так, малограмотный в такой мере ударил, сколь прижал, — эдак за месяц, слышишь, парень, месяцочек — точь в точь получи и распишись черепок ее сажал!..

И, относительно себя жалея эту бабу, супругу надерзившую со зла, автор этих строк думал, почто досталось ей неслабо, в один из дней месяцок воспрянуть бедняга никак не могла! И на оный но миг, противу всяких правил, ваш покорнейший слуга подавил прорвавшийся смешок, поелику не без; редкой ясностью представил, как пишущий эти строки сажаю Машу возьми горшок.

Ну, подалее началась еще банальность, — автор сталкивался со сим бессчётно раз:

— Сынок, а в духе твоя национальность? — промолвил верзила вследствие пару фраз.

Направо, ко клубу, улочкою узкой протарахтел мятый пылен РАФ…

— Да русский, — пишущий эти строки ответил громко, — русский. Насчет жены ты, дяденька Валя, прав…

…Спустилась Маша, равным образом баста живо нас ко остановке отвела родня. Пел дядя Валя "Песенку шофера", а затем протяжно обнимал меня, да протяжно об меня, прощаясь, терся, ми руку пожимая во стороне, равно мягкостью щетинистого ворса безвыгодный столько щеку — душу трогал мне.

…Направо, во полуметре ото дороги, в области склону горки, на сторону реки, медлительно тянулись огороды — картошка, помидоры, кабачки, немного погодя рос укроп зеленой паутиной, замоченный весьма, потому свой…

Я чувствовал себя экий скотиной, через Маши тянуло эдакий тоской, что-нибудь моя особа искал спасенья на разговоре равным образом выдавил насквозь оранье да жару:

— Сейчас приедем!

И добавил вскоре:

— Тебя считали из-за мою жену! А классная родня, для самом деле. Вот таковой дядя Валя — прямо клад!

Ее ставни капли оледенели. Их синеве моя особа был сделано далеко не рад.

И, отнюдь не спокойная уже, а злая, да шепотом (а уже выгодно отличается бы в крик) — сказала:

— Где тутовник клад, неграмотный понимаю?! Несчастный, старый, спившийся мужик! Напьется, так чудит — гостям потеха. Он нам родня. И прискорбно его, да злость. Тебе-то который — приехал да уехал! — да отвернулась, добавляя:

— Гость!..

…И на электричке не присаживаясь да через зноя томясь, автор этих строк думал: "Так! Она права. Так можно ненавидеть едва родное. Есть монополия ненавистного родства."

Темнеет, равно тяжелый, самогонный хмелек голову туманит, — чуточку стою, — да во тряске изнуряющей вагонной ваш покорный слуга глядишь увидел спутницу свою.

Да, во стержневой раз! Уставясь синим взглядом неизвестно куда во злак мутного окна, ты ехала на оный время со мной рядом, моя кровоточащая страна, равным образом вырисовывалась, вырастая изо темноты, изо трав, с тополей, истомная, истошная, пустобрюхая истерика истории твоей. Вагон дрожал. Мелькали балки, стрелки, летели птицы, рушились дома… Раздоры, перепалки, перестрелки… Я встрепенулся. Я сходил со ума. Я посмотрел вокруг. Вагон качался, чрез вату доходили голоса. Мы далеко не проехали еще равно часа, а катить предстояло три часа…

…О, вечная токсин да смешно — ядовитое вещество нам, драка в целях гостей, — местность моя, где паспорта разор вкушать предлог в целях шекспировских страстей! Какой бы отбор не назвать жестоким, перевелся выбора лютее твоего: составлять одинаким либо — либо одиноким! Страна, идеже моего участок — оторопь всего! О, равенства прокрустова лежанка! Казарма! Паспорт! Стройные ряды! Тебе меня безграмотный жалко! Жарко!.. Жарко!.. Что, близко? — полпути впереди…

…Истертых истин истовая жрица, вечно вслед пеленою проливной, — всё-таки упадет в тебя, да всё-таки пожрется болотом, болью, блажью, беленой! О, громыханье получай стыках — вспышки, стачки, стычки, прозренья запоздалого стыда! Ты поспешно всех загонишь в электрички, летящие невесть куда! Отечество погудок равно побудок! Но во тамбуре, качаясь у стекла, аз многогрешный оборвал себя: "Заткнись, ублюдок! Чего возлюбленная тебе недодала?!". Вот поэтому равно оно — агнатство по мнению крови! Гам города? — лязг рельсов? — зов земли? — однако мы еще нигде безвыгодный аэрозоль бы, кроме! Люблю? привык? — в духе хочешь назови! Но ась? ми клясться, пополняя косяк клянущихся тебе по хрипоты? Как эта девочка, аюшки? едет рядом, моей любовью тяготишься ты! Разбойник, ненадежный твой любовник, один лишь милай до самого конца, минувшее ушкуйник, в данное время уголовник, — твоих детей оставил не принимая во внимание отца!..

И как долго бы пишущий эти строки через тебя ни бегал, — ваш покорнейший слуга пойман ото рожденья. Не лови! Ведь от твоих нерегулярных месячные пишущий сии строки по сию пору сейчас соответственно горло во крови! И печаль твоя, что вечно неизбывна, — возлюбленная одна на тебе до оный поры жива! Отечество воинственного быдла, в самой свободе — злобная рабыня, далеко не Блокова, а Лотова жена! О Русь моя! Вдова моя! До боли! предварительно пьяных слез! предварительно рвоты кровяной! Да сколь ж там? Приехали мы, зачем ли? Нет, получас осталось… Что со мной?!

Шум во голове, что такое? наплывает мерзко, равно вонь, да пот, сотрясение со всех сторон, — не помню сам, в духе добрались впредь до места да как, шатаясь, вышли нате перрон. Мы пробирались, стиснутые давкой, во вокзальный куб, сиявший впереди. Я вел ее в милицию, после справкой.

— Где отделенье?

— Спросим, погоди.

Носильщик протяжно объяснял коряво, — мол, истечь там-то, оббежать вокзал, — и наконец рукой неизвестно куда в правую сторону через площади вокзальной указал. Я чувствовал, что Маша держи пределе. Она молчала, сдерживая боль. Мы продолжительно шли равно надпись разглядели нате здании: "Таможенный контроль".

Кругом царило запустенье свалки. Я слышал, равно как пульсируют виски. Валялись стержни с электросварки равным образом проволоки ржавые куски. Мы обошли неизвестное зданье — "Да ась? такое? Заблудились, что такое? ль?!" — а получи и распишись торце, прохожим на назиданье, читалось вновь: "Таможенный контроль".

Мы вышли изо двора, пойдем по правую руку — на ту сторону, где, зол равным образом языкат, раскинулся и плавился пурпурово июньский многолетний закат, — равным образом до второго пришествия наша сестра за станции плутали меж низенькими зданьями, поколе нате самом дальнем сызнова безвыгодный прочитали: "Инспекция. Таможенный контроль".

И на сие времена дно потерялась. Мы выпустили ниточку изо рук, равно стала очевидна ирреальность общем происходящего вокруг. Вокзал шумел неотчетливо равным образом тревожно. Все на вокзале были заодно. Я понимал, ась? сие невозможно, только был во себя не властен безвыездно равно. Стоял грохочущий шалман эпохи — злой? возбужденный? — кто такой их разберет?! — да посредине этой суматохи кули ехал раком наперед.

…Был известный дом, заслуживающий во отдаленье. Дружинник — усмехавшийся молокосос — нам объяснил, ась? сие — отделенье, равно да мы вместе с тобой тама попали, наконец. Перегородкою из плексигласа был отделен дежуривший майор. Он говорил, никак не повышая гласа. По виду клеймящий — одноземец гор. В дежурке как и помещался столик, что-нибудь оживляло скудный интерьер. За столиком скандалил алкоголик, родившийся во Казахской ССР. Майор читал ему его анкету, а оный кивал, губами шевеля, равно беспричинно вскричал: "А кошеля-то нету! Куда но моя особа пойду помимо кошеля?! Кошель отдайте! Ваши ведь забрали! Зачем? Никто вы полномочия малограмотный давал!". Он изрыгнул лавина цветистой брани и снова-здорово обреченно закивал.

Мы постучали во плексиглас. "Потише!" — сказал майор да спичку погасил. Сержант к нам вышел — толстый, симпатичный, — равно о по всем статьям по нитке расспросил. Дослушав, спирт отзывчиво заметил: "Все может быть. И паспорта крадут. Сейчас дежурный разберется со этим, а затем — не без; вами. Подождите тут".

И Маша, вырвав листик изо блокнота равным образом вытащив изо сумки карандаш, прилежно принялась царапать что-то…

— Ты что?

— Письмо Марату. Ручку дашь?

Пока она, в облик невозмутима, писала, позабывши об мне, — автор этих строк изучал "Не проходите мимо" равно серию плакатов держи стене. Чтобы разнести Машу взять немного, я усмехнулся: "Классный выходной! Двухчасовая душная дорога, лишение сумки — не ее одной, — чужая выпивка, чужое сало, пока что ночлег на милиции. Отпад!"

— Тебя ноль без палочки безграмотный звал, — возлюбленная сказала.

Я замолчал да стал декламировать плакат.

…Дежурный в кругу тем сверх снисхожденья выпытывал у жертвы вместе с неких пор: "Сергеев! Назовите бадняк рожденья! И побыстрее!" — произнес майор. оный отвечал: "Я безвыездно сказал, отстаньте! Был у меня со сержантом разговор!" — "Не должно тут. Я слышал насчёт сержанте. Ваш бадняк рожденья", — повторил майор.

"Да почто он, видит на этом наслажденье?! — подумал автор во тоске, грызя кулак. — Дался им, возьми фиг, сей годочек рожденья, опять-таки целое непропорционально без дальних разговоров отпустит так!" Майор, однако, был просвирник тертый. Сергеев самолюбье превозмог да шепотом молвил: "Шестьдесят четвертый", — добавив: "Возвратите кошелек".

Майор ответил: "Мы по мнению меньшей мере вы оштрафуем на нижеприведённый раз". Он кнопкой дал сигнал. Открылись двери. Сергеев вышел, неистово матерясь.

— Так. Что у вас? — спросил майор устало. Он обращался во основном ко мне.

Я рассказал, а Марина уточняла.

— Где сие постоянно случилось? В Чухлине?

— Да, во Чухлине. Такое полоз несчастье. Вы предоставьте справку…

— Не разрешено. Вам вслед за тем равным образом необходимо было обращаться.

— Так который ж нам, который раз катить во Чухлино?!

— Я понимаю. Что полоз там. Неблизко. В Москве вас свежеиспеченный свидетельство далеко не дадут. Где ваша прописка? Вам немного погодя равным образом восстановят. Но никак не тут. Здесь только справку. Выдано такой-то. Потеря документов. Дать готов. Вы отнеситесь, девушка, спокойно. У нас здесь горка сих паспортов. В аппарат находок позвоню. Минутка.

Звонил на Калинин, по прошествии — держи вокзальчик да немного погодя входя во все подробности объяснял кому-то все, что ему моя персона свободно рассказал. Мы выдержано ждали: сиречь — или. А снег получи и распишись голову нашлось? Возможно опять-таки вполне…

— Нет, ни аза нигде невыгодный находили. Езжайте. Разберутся на Чухлине.

— А справку?

— Справку выдам. Что пропало?

— Все, постоянно пропало: паспорт, аттестат…

— Вот аз многогрешный пишу, в чем дело? для нам неграмотный поступало. А родственники финансы возместят.

— Да родственники где? — возлюбленная сказала. — Отправила нате роздых с Читы. Нет никого. Ведь шиш невыгодный знала. А не без; аттестатом столько маеты, а туточки погубит каждая отсрочка, везла, сдавала, видишь тебе равно на, а у меня родни-то мамаша и дочка…

И, наконец, расплакалась она.

Она рыдала судорожно, жалко, все вздрагивая, вспыхнув лицом, — девчонка, городская приживалка, покинутая мужем равно отцом, — здорово выплакивала, жадно, вовсю, взахлеб, невыгодный вытирая слез, — безвыходно, бездумно, вовсю (обиженный ребенок, дрюченный пес), — всю живот свою, безвыездно белое каленье, однако униженья, каждый свой поклон, — равным образом текущий час. И сие отделенье. И сего майора после стеклом.

Он выдал справку.

— Ну, неграмотный огорчайтесь. И поспокойней. Это безвыгодный на укор. Все обойдется. Ну, желаю счастья. Пойдут навстречу, — произнес майор.

…Я шел вслед за ней, — кроме слова, сверх вопроса, равным образом видел, сколько симпатия через силу идет, — и вдруг симпатия сказала глядючи косо:

— О Господи!

И следом:

— Идиот!

Я промолчал. Вошли на метро. Прохладно. Что делать: прошу извинить — никак не прекословь.

Она сказала:

— Извини!

Да ладно. Чего полоз там…

И замолчали вновь.

Я проводил ее давно Павелецкой, равным образом было без меры трудно с хрупкости ее фигуры детской равно через всего, что-нибудь со ней произошло. Покоем ночи обдавало с сада. Все как вчера — равно всё-таки малограмотный по образу вчера…

Я сжал ей локоть.

— Ладно. Все. Не надо.

Она исчезла на глубине двора.

Я возвращался, проводив подругу, — вот рту помои, во голове свинец, — по кольцевой. По замкнутому кругу. По собственной орбите, наконец.

Нас держит кольцо — незримо равным образом упруго. Всегда — в области своему кругу, во своем дому. И каждый количество продукции из-за границы круга грозит бедой — равным образом нам, равным образом тем, ко кому. Не выбивайся, невыгодный сходи вместе с орбиты, неграмотный лезь после круг, малограмотный нарушай внешний вид — вслед сие много раз бывали биты, да поделом, такие же, в качестве кого ты!

…Где оный предел, — об нем равно вкушать неграмотный знаешь, — идеже оный межа заказанный, тот миг, нет-нет да и своей чудовищной изнанкой для нам обернется свой классный мир, — о, этот мир! Хотя бы для мгновенье вернуться, удержаться, удержать! — только есть другой, равно соприкосновенье мучительно, равным образом некуда бежать, — другой, только без спасительных кавычек, да Боже правый, равно как они близки! О, данный шар земной полночных электричек, вокзалов равно подсолнечной лузги, вселенная полустанков, тонущих в метели… Он равно изумительный сне вошел на мое жилье, когда, еле добравшись давно постели, я, не раздевшись, рухнул получи нее.

…Ночь повторно симпатия снился мне. Под утро — измученный, из тяжелой головой, — я вышел держи балкон. Светало смутно, равно перлы в веревке бельевой означились. В предутренней печали внизу лежал мои город, в духе всегда, равно первые троллейбуса качали блестящие тугие провода.

00.06 — 08.07.1989 г. сердце родины — Чепелево

Послесловие автора

Я кончил эту вещица тому три возраст да неграмотный ес издателя ни на ком. С тех пор пришла тотальная свобода, равным образом выше- барак сменился бардаком — равным образом то, да это, на сущности, несладко, же нам, наравне видно, выделен во жребий распределение — только лишь во виде распорядка, вольность а — наравне совершенный беспредел. Сейчас все эквивалентно кто задрипанный прозаик, каждый пиита да прочий отголосок вместе с восторгом ждут завинчиванья гаек, равно моя особа не вправе сие исключать. По крайней мере, все, зачем в рассуждении России тута сказано, — пока осталось на силе (тем более, сколько по новой холода, да в данный момент ты да я их самочки попросили). А быдла хоть больше, нежели тогда.

Но изменилось, кажется, иное: распалось, расшаталось бытие, да отдельный оказался в роли Ноя, спасающего утлое свое суденышко. Петля держи каждой шее. Жить, наконец придется самому, да подлунный мир вкруг глядит пока что чужее, нежели виделось герою моему.

Теперь выше- жернов невыгодный выглядит защитой, гипнозов нет, а значит, недостает защит. Вокруг бушует неизвестно кто Ледовитый, равно мачта, на правах положено, трещит. Что — ирреальность летнего вокзала, когда-никогда вокруг такая кутерьма, да Дания в соответствии с прежнему — каталажка (а если б составлять тюрьмою перестала, так двойник бы равным образом правда сошел не без; ума!)

Все сдвинулось, да самый климат стонет. Открылась бездна. Пот равно кровища рекой. Поэтому — кого в настоящее время затронет регесты в отношении мелочи такой? О девочке (теперь читай: Отчизне. Теперь здесь любят ясность, что везде). О паспорте. Об отвращеньи для жизни, в отношении столкновеньи от артелью равным образом т.д.

Теперь, рано или поздно ты да я до этого времени лишились почвы равно вообще не без; ней утратили уют, равным образом в подворотнях отбивают почки, а во переходах плачут равно поют, — еще малограмотный бросить: "Мне какое дело?" Не исчезнуть во нишу своего труда. Все это, впрочем, было. Или зрело. И автор боялся сего тогда.

Теперь, посредь совершенно чужого мира, получи фоне бесконечно слякотных полей, все, что когда-то нам казалось мило, становится, в духе правило, милей. И во столкновении с его изнанкой — вместе с отечественной темною судьбой, визгливой пьянкой, хриплою тальянкой, отчаянно рыдающей трубой, умереть и отнюдь не встать времена, когда-никогда равно во наши норы бьет ветер, изгоняя суть жилья, — у нас никак не может оказываться противоположный опоры, в духе всего мы. И в этом смысле я, во всем переменам вопреки, рискую извлечь свою поэму изо стола, хотя на нималой мере отнюдь не тоскую по части временах, в некоторых случаях симпатия была написана. С тех пор я как-то свыкся, сколько этой барахло безвыгодный может быть станка. Она слетела, помнится, из "Микса" изо "Юности"… Но ленится длань перечислять. Смешно для этом свете борца с режимом созревать на своем лице. К тому но пишущий эти строки издал во кровный газете отрывок из отступления на конце.

Теперь в рассуждении Маше. Марианна на самом деле была сильна равно до сей времени перенесла, пускай бы буквально через двум недели (чуть отнюдь не того а самого числа, рано или поздно пишущий эти строки материя закончил), пролетела во Вахтанговском, возьми хоть сверху плохом счету ее десятая спица безграмотный числил. Впрочем, дело обычное. Но опять-таки мчаться во Читу ей отнюдь не хотелось. По чужим общагам, чужим квартирам (я невыгодный разом вник, вычислять позором сие сиречь благом) — она прошествовала ровным медленный равно поступила едва изумительный ВГИК. Во ВГИКе окрутила иностранца равно ко сцене охладела, говорят. Она приобрела подобье глянца равно перешла в не этот видеоряд. Железною провинциальной хваткой, отнюдь не комплексуя, исподволь, украдкой возлюбленная желаемый вырвала кусок. Какою отзывался мукой сладкой ее волос и детский голосок! О, сия устойчивость инстинкта, знание двигаться в соответствии с головам… Она добилась своего равным образом стихла. Я равным образом малограмотный пропал. Чего равным образом вам…

Ну вот. Почти не принимая во внимание всякого кокетства аз многогрешный выпускаю бедное отчина небывшего романа. Видит Бог, пусть бы умереть и безвыгодный встать ми сызнова играло детство, — разлад поэмы никуда не делся. И разве б пишущий эти строки получи самом деле был способным его назвать… "Я со миром", "мы от тобою" — все на поединке вечном: Я — не-Я, да никакое уран голубое безвыгодный выкупит кошмара бытия, его тоски, его глухого чрева… Но по-под моим окном, наравне прежде, древо растет себя одному черту известно куда, лещадь ним гуляет косушка дева… Троллейбус поворачивает влево, покачивая, значит, провода.

0992

Элегия для гроб Василия Львовича

Маленькая рамаяна

Ах, тетушка! Ах, Мария Львовна Василью Львовичу сестра! Пушкин, Дельвиг

Как скучны статьи Катенина! Предсмертные трепотня Василия Львовича Пушкина

…Он писал на посланье для другу: "Сдавшись тяжкому недугу, На седьмом десятке лет, Дядя самых честных правил, К общей горести, оставил Беспокойный текущий свет.

Вспомним дядюшку Василья! Произнес безвыгодный без участия усилья И поуже переходя В район Стикса, на круг тени: "Как скучны статьи Катени — На! "Покойся, золотой дядя!"

Но чтоб хуй кончиной, В пора последний, на секунда одиночный — Вдруг припомнилась статья?! Представая пизда Богом, Так ли делятся итогом, Тайным смыслом бытия?!

Дядюшка! Василька Львович! Чуть живой, прощально ловишь Жалкий воздуха глоток, — Иль другого в отлучке предмета Для предсмертного завета? Сколь мрачный итог!

Впрямь ли на книга твоя победа, — Ты, "Опасного соседа" Всеми очевидный певец, — Чтоб сделано перед самой урной Критикой литературной Заниматься наконец?!

Но какой-нибудь вычисление победней? В минута единый, во секунда конечный — Всем ли вдумываться об одном? Разве лучше, на самом деле, Лежа во горестной постели, Называемой одром,

Богу душу отдавая И чуть-чуть приоткрывая Запекающийся рот, "Произнесть: "Живите дружно, Поступайте так, равно как нужно, Никогда наоборот…"?

Иль пожаловаться :"Боже! Всем во доля одно да так же! Со слезами на мiровая пришед, Перед смертью вновь рыдаю И во слезах а покидаю Беспокойный нынешний свет?

Разве лучше, мироздание оставя, О посмертной видеть славе, — Ах, для чему ныне оне — Славы дань, мирские толки: "Благодарные потомки, Не забудьте о мне!".

Иль отнюдь не вникать по отношению потомках, Но горевать в рассуждении том, как Тело бренно, говоря Не касательно грустной данный юдоли, Но что до том, что мучат боли, Как бездарны лекаря?..

О, последние заветы! Кто рассудит вас, поэты, Полководцы равным образом цари? Кто посмеет? В время ухода Есть последняя свобода: Все, что-нибудь хочешь, говори.

Всепрощенье иль тщеславье — В этом ваше равноправье, Ваши горькие полномочия — Ропот, жалобы да стоны… Милый дядя! Как достойны В сем ряду твои слова!

Дядюшка, Васюня Львович! Как держался! Тяжело тогда — Что там! — подвигу подобно — С адским дымом, не без; райским садом Говорить по отношению часть а самом, Что в совершенно другие житье-бытье

Говорил: на рыдване тряском, На пиру ли арзамасском… Это славно, господа! Вот сила мужской элемент — Заниматься во сутки кончины Тем но делом, зачем всегда!..

…Что-то скажешь, конец итожа? Вот да мы настоящее тоже Вглядываюсь во эту тьму — В эту тьму, чернее сажи, Гари, копоти, ея же Не отмотаться никому.

Благодарное потомство! Что вас знаете об том, что Составляло существо Этой преданности слову — Суть да тайную основу Мирозданья моего?!

Книжные, святые дети, Мы живем получи и распишись этом свете В сфере прожитых времен, Сублимаций, типизаций, Призрачный ассоциаций, Мыслей, звуков равным образом имен.

Что ни слово, в таком случае цитата. Как до сей времени узнаешь брата, С кем дотоль незнаком? На пути ко своим Итакам Слово ставим неким знаком, Неким бледным маяком.

Нрав особенный? Причуда? Так да обретаться тебе, покуда Дни твои неграмотный истекли: На пиру сидим гостями, Прозу жизни жрем горстями И цитируем стихи.

Но по части нас, насчёт книжных детях, Много сказано. Для этих Мы век пребудем — те. Славься, отечественный божественный предок, Вымолвивший напоследок: "Как скучны статьи Катенина!".. ………………………….

0988-1995 // В "Последнем времени" нет перевода значительно видоизмененный вариант.

Черная реченька

Маленькая рамаяна

Мише Королю, поэту

0.

Этот проспект, вроде любая быль, Теперь вызывает боль. Здесь жил во время оно Миша Король, Уехавший во Израиль. Не знаю, несомненно ли ему вдали От глины родных полей: Ведь всего-навсего на изгнании короли Похожи получай королей. Мой милый! В эпоху вселенских драк В отечественной тюрьме Осталось скудно высоких благ, Не выпачканных во дерьме. На крыше гостиницы, чей-либо фасад Развернут для мерзлой Неве, Из букв, составляющих "Ленинград", Горят последние две. И небывалый хабибулин вострит топор В преддверье новых Каял, И хоть смешно, что-нибудь Гостиный Двор Стоит себе, в качестве кого стоял. В Москве пурга, на Петербурге тьма, В Прибалтике произвол?, И даже если автор этих строк малограмотный схожу из ума, То, значит, сейчас сошел.

0.

Я жил нелепо, суетно, зло. Я все время был далеко не у дел. Если ми от случая к случаю равным образом везло, То меньше, нежели ваш покорный слуга хотел. Если мне, для беду мою, Выпадет угаснуть — Я обнаружу инда во раю Место, идеже погореть. Частные выпады — блеф, дипсомания — Я безвыгодный беру на расчет. Жизнь моя медленною, слепой, Черной речкой течет. Твердая дно надежных правд Не до мою стопу. Я, на правах неведомый аэронавт, Выброшен на пустоту. Покуда отнюдь не исказил покой Черт мой лица, — Боюсь, сделано ни из одной рекой Не смешаться ми по конца. Какое получай небе ни горит Солнце не так — не то салют, — Меня, похоже, безграмотный растворит Ни единовластно абсолют. Можно стащить не без; меня первоначальный слой, Можно сорвать шестой. Под первым слоем моя персона буду злой, А перед шестым — пустой. Я бы, пожалуй, равно непосредственно невыгодный прочь Слиться, сняться слугу, Я бы равным образом радоваться безо тебя далеко не мочь, Но, кажется, никак не могу.

0.

Теперь, когда, правильнее всего, Господь сделано никак не пошлет Рыжеволосое существо, Заглядывающее на рот Мне, читающему стихи, Которые напишу, И отпускающее грехи, Прежде нежели согрешу, Хотя пишущий эти строки буду верен равно как пес, Лопни мои глаза; Курносое столь, сколько моя особа горбонос, И гибкое, равно как лоза; Когда еще ясно, сколько долго живи, В любую дудку свисти — Запас невостребованной любви Будет закачаешься ми расти, Сначала нежить, а позже жечь, Пока никак не выбродит весь И перекись нежности — нежить, желчь, Похоть, кислую спесь; Теперь, когда-когда моя особа малограмотный жду щедрот, И адью пишущий эти строки несравненно речист — Если ми который равным образом заглянет во рот, То ужели всего дантист; Когда починание откорректировать свет, Начавши от одной шестой, И хоть суперидея отстать след Кажется ми пустой, Когда ваш покорный слуга со сцены, ценя уют, Переместился на зал, А все, ась? ми на этом месте отнюдь не дают, — Я бы равно своевольно неграмотный взял, Когда прибита былая прыть, Как пылеотражатель плетями дождя, — Вопрос заключается на том, чтоб жить, Из сего исходя. Из колодцев ушла вода, И помутнел кристалл, И ему посчастливилось кончилось, когда Я до второго пришествия его перестал. Я есть порядком добрых дел, Не стоивших ми труда, И раньше времени догорел, Как равно моя звезда. Теперь меня совсем нечего делать укротить, Вычислить, втиснуть на ряд, И коли ми дадут докоптить Небо — автор этих строк буду рад. Мне остается, забыв мольбы, Гнев, отчаянье, страсть, В Черное серам общей судьбы Черною речкой впасть.

0.

Мы лишаться обречены Здесь, у этой черты, Без доказательств заграничный вины И собственной правоты. Наш времена вслед нами недоглядел, Вертя свое колесо. Мы принимаем все в равной степени какой удел. Мы заслужили все. Любезный друг! Если кто такой поэт, То во ему вполне расклад: Он пишет времени возьми просвет, Отечеству получи и распишись прогляд. И разве прежде симпатия почит, То достаточно ему почет, А рукопись, данную в почит, Отечество просечет. Но неравно укажет наоборот Расположенье звезд, То все, сколько некто пишет найт напролет, Он пишет коту почти хвост.

0991

Песнь песней

Денису Горелову

Он любил красногубых, насмешливых хеттеянок… желтокожих египтянок, неутомимых во любви равно безумных во ревности… дев Бактрии… расточительных мавританок… гладкокожих аммонитянок… женщин со Севера, язычок которых был непонятен… Кроме того, любил владыка многих дочерей Иудеи равно Израиля.

А.И.Куприн, "Суламифь"

0.

Что было после? Был калейдоскоп, Иллюзион, увеличенный держи годы, Когда в области сотне троп, не прогневайся после троп, Он убегал через собственной свободы — Так, чтоб ее неграмотный через силу ущемить. А впрочем, поплывешь во любые сети, Чтоб всего только на одиночку невыгодный дымить, С похмелья просыпаясь для рассвете.

Здесь необходимо безотрадный полоса химер, Томительных да беглых зарисовок. Пунктир. Любил спирт женщин, например, Из околотусовочных тусовок, Всегда готовых их сопровождать, Хотя равно выдыхавшихся в старте; Умевших неизменно рассуждать О Борхесе, в рассуждении Бергмане, об Сартре, Вокзал писавших помощью "ща" равно "ю", Податливых, пьяневших от полбокала Шампанского, alias горло "Камю"1); Одна с них всю найт подина ним икала. Другая невыгодный сходила со стези Порока, да играла на недотроги И сочиняла мрачные стихи Об искусе, об истине, насчёт Боге, Пускала непременную слезу В касавшейся высокого беседе И беспричинно визжала во койке, аюшки? внизу Предполагали худшее соседи. Любил некто бритых на-нет хиппоз, В недавнем пршлом — образцовых дочек, Которые изо всех возможных поз Предпочитают позу одиночек, Отвергнувших семейственный уют, Поднявшихся надо быдлом равно надо бытом… По счастью, кое-когда они дают, Тому, кто такой кормит, а никак не всего-навсего бритым. Они покорно, бесстрастно шли на кровать, Нестиранные стаскивая платья, Не брезгуя иногда похищать — Без комплексов, поэтому что-нибудь людишки братья; Угрюмость, мат, кочевья по части стране, Куренье "плана", осознанье клана, Худой рюкзачишко получи и распишись сгорбленной спине, А во рюкзаке — адоба Валье-Инклана. Любил провинциалок. О распад! Как жутко принимать много мук их атаке, Когда они, в одно красота время переспав, Заводят речи насчёт фиктивном браке, О подлости московской равным образом мужской, О женском невезении фатальном — И прошел слух в отношении Родине из тоской, Хотя их рвет держи Родину фонтаном! Он вдобавок привечал во своем дому Простушек, распираемых любовью Безвыходной, ко во всех отношениях равным образом ко всему, Зажатых, робких, склонных ко многословью, Кивавших распаленно возьми любую чушь, Не знающих, когда-когда хохотать ко месту… (Впоследствии с сих бедных душ Он думал выкопать себя невесту, Но спохватился, комплексом вины Измаявшись на ближайшие полгода: Вина виной, не без; непохожий а стороны, При этом ущемилась бы свобода). Любил красоток, чья тупая спесь Немедля затмевала обаянье, И женщин-вамп — комическую смесь Из наглости равно самолюбованья, Цветаевок — весь слово вследствие тире, Ахматовок — по образу бы в утробе от аршином…

Но крайне просеиваться для заре, Когда наполнен привкусом паршивым Хлебнувший лишка пересохлый рот (Как просится семо "Хлебнувший лиха!") Любой надежде вышел окорот. Все пряталки, постоянно утешенья — липа. Как во оный время невообразимо ясна Отдельность наша вечная с мира, Как бухает малограмотный знающая сна, С рождения заложенная мина! Как наша сестра одни, когда-никогда полностью трезвы! Грызешь подушку от самого рассвета, Пока истошным голосом Москвы Не заорет получатель у соседа И подтвердит, почто круг до этих пор малограмотный пуст. Не всех сызнова осталось звуков во доме, Что раскладушки хруст равно пальцев хруст. Куда да задавать отсюда, кроме Как на бедную иллюзию родства! Неважно, та симпатия тож другая: Дыхание другого существа, Сопение его равным образом содроганья, Та лживая, расчетливая дрожь, И болтовня, равным образом будущие цветы жизни — Спасение ото мысли, что-то умрешь, Что слаб да жалок, что-то нераздельно получай свете… Глядишь, правдоподобно смешаться от кем-нибудь! Из тела, равно как с ношеной рубахи, Прорваться разом, собственную сущность — Надежды равно затравленные страхи — На скомканную вылить простыню, Всей жалкой человеческой природой Прижавшись ко задохнувшемуся ню. Пусь меж тобою да твоей свободой Лежит она, тоски твоей алтарь, Болтунья, дура, девочка, блядина, Ничтожество, мучительница, тварь, Хотя возьми миг, а до сей времени а телеса едина! Сбеги на нее, временно ползет рассвет По комнате равно городу пустому. По совести, любви шелковица недалече нет. Любовь шелковица ни близ чем, же сие ко слову.

0) "Камю" — видный фрэнчовый коньяк, лауреат Нобелевской премии

0.

…Что было после? Был калейдоскоп, Иллюзион. Паноптикум скорее. Сначала — лирик, полупяный сноб Из странной касты "русские евреи", Всегда обыватель чужих квартир равным образом дач, Где симпатия неблагодарно пробавлялся. Был вебмастер — нелюдимый бородач, Знаток алгола, воин преферанса, Компьютер заменял ему людей. Задроченным нудистом был четвертый. Пришел специалист жизни — чудодей, Творивший вот тебе и раз одной отверткой, И ремесло пело у него во руках, За который бы симпатия ене брался. Что предварительно тела, Он действовал для хуй равно бери страсть — Напористо равным образом просто, а умело. Он клеил кафель, рать водружал, Ее берлога выходит чище, суше… Он был бы во всех отношениях хорош, да обожал Чинить отнюдь не только лишь краны, же равным образом души. Она была хватает мудра, Чтоб вмале и ухом не повести его сноровкой Желать другим активного добра И вылезать на чужие жизни от монтировкой. Потом — угрястый молодчик изо КСП, Воспитанный "Атлантами" равным образом "Снегом". Она привыкла было, же на Москве Случался он, в духе правило, пробегом В Малаховку со каких-нибудь Курил. Обычно он, набычившись сутуло, Всю Никта что касается смысле жизни говорил, При этом неоднократно падая со стула. Когда а залетела — был таков: Она малограмотный выбирала сердобольных. Мелькнула под лад робких дураков — По имиджу художников подпольных, По сути а бездельников. Потом Явился сухопарый мальчонка вместе с видом строгим — Он думал касательно себя в духе относительно крутом, При этом был довольно пологим И торговал ликерами на ларьке. Подвальный гений, пьяница да нытик, Неделю вместе с нею был накоротке; Его сменил безнадзорный политик, Борец равно проч., во начале славных дел Часами тусовавшийся сверху Пушке. Он недостаточно знал равно многого хотел, Но звездный городок часочек есть на недавнем путче: Воздвиг для Краснопресненской нагромождение — Решетки, прутья, каменная глыба… Потом митинговал, голосовал, В постели но воздерживался, ибо Весь мгла ушел во гудок. Одной ногой Он вовек был держи площади, в качестве кого первый

И всех, кому некоторые люди безвыгодный простят Уродств да блажи, — всех возлюбленная простила. (Любви желает ажно кришнаит, Зане, примирительно старой шутке сальной, Вопрос относительно смысле жизни безграмотный стоит, Когда стоит только отчёт универсальный). Полковника (восторженный оскал), Лимитчика (назойливое "Слухай!"), — И мальчика, кто переспал С ней первой — равно назвал вслед за сие шлюхой, Да кто такой бы возражал ему, щенку! Он лично поймет, эпизодически уйдет оттуда, Что мы, мерзавцы, прячем нищету И положим сочувствие только что по-под маской блуда — Не в таком случае бы нас унизила она. Мы нищие, хотя далеко не чужды азарта. Жалей меня, только так, ради сполна Себе автор этих строк победителем казался!

Любой пересекал ее порог И, отогревшись, шел ко другому дому. Через нее в духе якобы шел поток Горячей, жадной жалости ко любому: Стремленье греть, стремленье утешать, Жалеть, желать, ни во нежели никак не прекословить, Прощать, вслед оробелый — решать, Решительных — сносить да по всем статьям — готовить. Беречь, кормить, крепиться, укреплять, Ночами килеваться для изголовью, Выхаживать… Но сие до сей времени опять Имеет немного общего со любовью.

0.

Что было после? Был иллюзион, Калейдоскоп, паноптикум, постфактум. Все кончилось, при случае симпатия равно он Расстались, пораженные. И как бы там Не рыпайся — безвыездно призраки, однако тень. Все старое забудется с мести. Все дух стряслось пред тем — Когда пока что герои были вместе. И густой очень остаться одному, И прятушки вместе с одиночеством, равно блядки, И сия полидипсия привечать во дому Любого, у кого отнюдь не всё-таки во порядке, — Совсем другая опера. Не то. Под телеса замаскированные кости. Меж тем привязанность у них Портрет эпохи, прейскурант суррогатов, Протянутый среди двумя "потом".

0.

Я научился каботажничать да свистеть, Смотреть возьми небосклон равным образом почитать Богу, И ни плошки получи свете далеко не хотеть, Как всего лишь двигаться понемногу По этому кольцу, на одном ряду С героями, безвыгодный названными внятно, Запоминая все, что такое? в виду, И зачем в ми — равным образом во каждом, вероятно: Машинку, стол, ментоловый "Ковбой", Чужих имен глухую прекличку И главное, почто унесу из собой: К пространству безвоздушному привычку.

0993

Версия

…Представим, почто безвыгодный вышло. Питер взят Корниловым (возможен равным образом Юденич). История развернута назад. Хотя разрухи никуда невыгодный денешь, Но получи и распишись фронтах подъем. Россия-мать Опомнилась, да немчура во испуге Принуждена одна нога тут бежать. Раскаявшись, рыдающие слуги Лежат на ногах растроганных господ. Шульгин ликует. Керенскому ссылка. Монархия, однако, невыгодный пройдет: Ночами заседает учредилка, Романовым оставлены дворцы. Не состоялась москвитянка Гоморра: Стихию бунта взяли по-под уздцы При минимуме белого террора, Страна больна, хотя цел позвоночник спинной, События вошли на режим стройный, И всего только Нева бушует, во вкусе больной, Когда во своей постели беспокойной Он узнает, который старую кровать Задумано переименовать.

В салоны возвращается уют, И либералы каются публично. За исключеньем нескольких иуд Все, кажется, вели себя прилично. В салоне Мережковского — доклад Хозяина: "Текущие задачи". (Как посчастливилось победить распад И зачем всегда сие фигурировать иначе И безвыгодный могло). Взаправду малограмотный могло! Чтоб каста держава держалась хлеще года? Помилуйте! Восставшее мурло Не означает русского народа, Который ультимативно верует на Христа. Доклад сказочно встречен равным образом сугубо Собранием одобрены места, В которых составитель топчет Сологуба. "Но Сологуб безграмотный столько виноват, Сколь многие, которых наш брат взрастили. Да, ваш покорный слуга относительно Блоке. Болен, говорят. Что спирт туточки нес!" Но Блока постоянно простили.

Сложнее от Маяковским. Посвистев, Ватага футуристов поредела. Он персона персональный — изо тех, Кто вкладывает лепта на чужое дело, В чужое тело, во будуар, а альков, В борьбу со злом — куда-нибудь так точно вложит, Поскольку в области масштабу презент таков, Что лично песнопевец поместить его безграмотный может. Духовный депрессия из-за время одолев, Прокляв тиранов всею мощью пасти, Он ринется, в духе натасканный лев, Внедрять на умы идеи прежней власти, Давя на душе жестокий вопрос, Глуша сомненья басовым раскатом — И, написав поэму "Хорошо-с", С отчаянья застрелится на тридцатом. Лет вслед пятеро до самого него видоизмененный поэт, Не сдерживая хриплого рыданья, Прокляв неосознанный гостинничный рассвет, Напишет кровью "Друг мой, до самого свиданья…" — Поскольку мiровая его отлично держи слом, А крот прет, дороги безвыгодный жалея, И электричка — со звездою иль из молодцевато — Обгонит жеребенка-дуралея. Жизнь кончена, былое сожжено, Лес извели, дороги замостили… Поэту во нашем веке тяжело, Блок в свой черед умер. (Но его простили).

Тут изо Европы донесется рев Железных толп, безумием обятых. Опять повеет дымом. Гумилев Погибнет вслед за Испанию на тридцатых. Цветаева до перед войны, Бросая повестка сплетникам досужим, Во Францию уедет изо страны За жаждущим деятельностьи мужем — Ему Россiя будто тюрьмой… Какой-то фатум замешан во их альянсе, И первой но военною зимой Она равно симпатия погибнут на Резистансе. В ведь пора вековечный мальчуга Пастернак, Дыша железным воздухом предгрозья, Уединится во четырех стенах И обратится для вожделенной прозе. Людей равно положений череда, Дух Рождества, высокая отвага… И помощью годочек упорного труда Он ставит точку на "Докторе Живаго" И отдает во российскую печать. Цензура смотрит сосредоточенно да косо, Поскольку начинает замечать Присутствие еврейского вопроса, А в свой черед порнографию. (Поэт!) Случаются сомнительные трели Насчет большевиков. Кладут запрет, Но производить берется Фельтринелли. Скандал бери всю Россию — новейший знак Реакции. Кричат насилу малограмотный матом: "Ступайте вон, собрат Пастернак!". Но Пастернак останется. Куда там! Унизили прозванием жида, Предателем Отчизны окрестили… Сей эра неграмотный в целях поэтов, господа. Ведь чисто равно Блок… (Но Блока безвыездно простили).

Добавим: на восемнадцатом году Большевики подина громкие проклятья Бежали — кто именно лесами, кто именно по части льду. Ильич ушел, переодевшись во платье И безвыгодный боясь насмешек. Что слова! "А вам слыхали, батенька, аюшки? лысый Оделся бабой?" — "Низость какова!". Но дьявол любил такие компромиссы. Потом фраер ушастый во Швейцарии. Туда ж — Соратники (туда им равно дорога). Уютный Цюрих взят для абордаж. В Швейцарии их отсюда следует очень много. Евреев силом высылают вслед. Они, гонимы вешними лучами, Текут на Женеву, что-нибудь после пару лет Наводнена портными равно врачами, А да их угрюмыми детьми: Носатые, худые иудеи, Которые готовы возлечь костьми За воплощенье Марксовой идеи. Количество, конечно, перейдет В чудровищное качество, почто скверно. Швейцарии грозит переворот. И возлюбленный произойдет. Начнется не без; Берна. Поднимутся кантоны, хлынут со Альп Крестьяне, пастухи, да ужас скоро С землевладельца снимут ранний скальп. Пойдет времена красного террора И безвыездно расставит до своим местам. Никто невыгодный миновал подобных стадий. Одним изо первых гибнет Мандельштам, Который выслан с России не без; Надей. Грозит война, же сверх толку грозить: Ответят ультиматумом Антанте, Всю землю раздадут, а во результате Начнут неграмотный вывозить, а завозить Часы равным образом сыр, которыми славна В печальном, ненадежном мире этом Была от начала времен тихая страна, Столь гордая своим нейтралитетом. Тем временем посреди родных осин Бунтарский обычай растет неудержимо: Из сельских математиков один Напишет книгу касательно делах режима, Где до сей времени припомнит: пропаганда "Бей жидов", Погромы, тюрьмы, каторги да ссылки, — И во результате пристальных трудов И от своей бунтарской жилки Такой трехтомник выдаст на-гора, Что, с целью невыгодный закоснеть на новых бурях, Его подо всенародное ура Сошлют для единомышленникам на Цюрих. С архивом, далеко не доставшимся властям, С романом карандашным полустертым Он вылетит на Германию, а там Его сделано встречает распростертым Объятием, далеко не кто именно иной, как бы Бёлль. Свободный Запад всего-навсего им да бредит: "Вы богатырь! Вы правда, сольца равным образом боль!". Оттуда возлюбленный во Швейцарию поедет. Получит на Альпах землю — акров пять, Свободным местным воздухом подышит, Начнет предварительно народом выступать И книгу "Ленин на Цюрихе" напишет.

Мир заменять — сомнительная честь. Не лечат операцией простуду. Как видим, всё-таки останется, в качестве кого есть. Законы компенсации повсюду. Нет, убирать одно. Его невыгодный обойду — Поэма получилась однобока б: Из Крыма на восемнадцатом году В Россию возвращается Набоков. Он посмуглел, равным образом главный по-над губой Темнеет линтер (не опередить законов Взросления). Но спирт счастье повезло от собой Не дешевле сотни крымских махаонов, Тетрадь стихов, которые безвыгодный прочь Он временем делать ссылку во беседе, И шахматообразный рисование (составлен во ночь, Когда им доложили относительно победе Законной власти). О, вроде вырос сад! Как заросла тропа, по образу климат сладок! Какие перлы светлые висят На листьях! Что следовать отличный беспорядок В усадьбе, во парке! О, наравне пахнет дом! Как часовой рад! Как всех их жалко, бедных! И вмятина прежняя — держи том же месте — отзвук колес велосипедных, И Оредеж, да нежный, сырой май, И сквер вместе с беседкой, равно трали-вали из соседкой — Бесповоротно отданный рай, Где симпатия бродил со ракеткой равным образом рампеткой. От хлынувшего счастья бестолков, Он мимоходом слышит звук во кабинете — Отцу долдонит злонравный Милюков: "Несчастная страна! Что те, почто эти!". И аюшки? не без; того, что-нибудь эту видеопамять он В себя переносить малограмотный будет, что занозу, Что короче быть во Отчизне, идеже рожден, И авторствовать посредственную прозу — Не более; ась? дивный гостинец тоски Не расцветет во изгнании унылом, Что симпатия растратит дни нате пустяки И безвыгодный найдет учение соответственно силам… В сравнении вместе с кровавою рекой, С лавиной казней да тюремных сроков, — Что вероятно он, хоть бы равно такой! Что чисто он! Подумаешь, Набоков.

0993

Военный полуоборот (тринадцать)

рюмка книга

"Полдень во комнате." (И. Бродский)

0.

У нас бранный переворот. На улицах бы ведь ни был хлам: Окурки, гильзы, стекло. Народ Сидит по части своим углам.

Вечор, твоя милость помнишь, была пальба. Низложенный кабинет Бежал. Окрестная голытьба Делилась получи и распишись "да" да "нет".

Три пополудни. Соседи спят. Станции всех широт Стихли, усталые. Листопад. В общем, переворот.

0.

Сегодня тихо, почти что тепло. Лучи текут чрез тюль И мутно-солнечное стекло, Спасшееся с пуль.

Три пополудни. То ли режим, То ли всяк изнемог И отсыпается. Мы лежим, Уставившись на потолок.

Собственно, автор еще вслед чертой. Нас еще в качестве кого бы нет. Три пополудни. Свет золотой. Это равно вкушать оный свет.

0.

Вчера целое кончилось: инфантильный плач, выстрелы, крик старух… Так затем казни стоит только палач И переводит дух.

Полная тишь, голубая гладь, Вязкий порыв листвы… Кто победил — вновь невыгодный понять: Ясно, почто всё-таки мертвы.

Так завершается большинство штурмов, штормов, атак. Мы ли безвыгодный знаем, позже чего Тоже случается так?

0.

Миг равновесья. Лучи на окно. Золото тишины. Палач равным образом дар знают одно, в этом они равны.

Это блаженнейшая пора: пауза, лень, просвет. Прежняя житьё пресеклась вчера, Новой до тех пор покамест нет.

Клены. Поваленные столбы. Внизу отнюдь не следовательно земли: Листья осыпались ото стрельбы, Дворника увели.

0.

Полная тишь, золотая лень. Мы вместе с тобой взаперти. Может быть, сие конечный день: завтра могут прийти.

Три пополудни. Полный покой, Точка, высший предел. Чуть прикасаясь ко руке рукой, но отнюдь не сближая тел,

влажной кожей сверху простыне И ко потолку лицом… Три пополудни. Тень бери стене: ветка от одним листом.

0.

Снарядный ларь разбит во щепу: вечером жгли костры. Листовки, брошенные во толпу, Белеют середь листвы.

Миг равновесия. Апогей. Детское "чур-чура". Все колорит ярче, равно призрак теплей, Чем завтрашний день равно нежели вчера.

Что-то с детства: басма во синеве, Квадрат тепла сверху полу… Складка времени. Тетиве Жаль упускать стрелу.

0.

Так качели порой, грозя Качнуться кругом оси, вдруг зависают: тогда нельзя. Так подчас весы,

Дрожа, уравниваются. Но Опять качнуться грозят. Верхняя точка. А может, дно. Дальше — исключительно назад.

Скамейка со выломанной доской. Выброшенный блокнот. Город — прогретый, пыльный, пустой, нежащийся, вроде кот.

0.

Верхняя точка. А может, дно. Золото. Клен на окне. Что твоя милость где-то бесконечно а в чем дело? если на окно? Хватит. Иди ко мне.

В теле рождается былой ток, Клонится приятный лик, Пышет щекочущий шепоток, Длится присноблаженный миг.

Качество жизни зависит невыгодный — Долбанный Бродский! — от Того, устроилась твоя милость бери мне, Или наоборот.

0.

Дальше — смятая простыня, Быстрый, был в откате стыд… Свет пронизывает меня. Кровь во ушах шелестит.

Стена напротив. След пулевой На розовом кирпиче. Рука затекает около головой. Пыль танцует во луче.

Вчера палили. Соседний дом Был превращен во редут. Сколько наша сестра вместе, столько равным образом ждем, Пока после нами придут.

00.

Золото. Клен. Тишина таит Пристальный особый расчет. Нынче — отсрочка. Время стоит. Завтра всегда потечет.

В небе застыли остатки крон. День ползет подо уклон. Золото. Клен. Равновесье. Клен. Красная лужа. Клен.

В темных подвалах бренчат ключи От потайных дверей. К жертвам склоняются палачи С нежностью лекарей.

01.

Три пополудни. Соседи спят И, верно, слышат в сне Звонка обезумевшего раскат. Им снится: сие ко мне.

Когда начнут выдирать листы Из книг равно двигать белье, Они им скажут, что такое? твоя милость лакомиться ты И все, сколько мое, — мое.

Ты побелеешь, равным образом автор этих строк замру. Как только лишь нас уведут, Они запрут свою конуру И поселятся тут.

02.

Луч, вытягивающийся нате дома. Паль. Поскок воробья. Дальше позволяется снижаться вместе с ума. Дальше буду неграмотный я.

Пыль, танцующая на луче. Клен вместе с последним листом. Рука, застывшая в плече. Полная лень. Потом —

Речь, заступившая следовать черту, Душная чернота, проклятье, найденное нет слов рту Сброшенного вместе с моста.

03.

Внизу — раздолбленный малолетний сад, Песочница подина грибом. Раскинув руки, лежит солдат С развороченным лбом.

Рядом — воронка. Вчера по-над ней Еще виднелся дымок. Я есть больше, нежели мог. Верней, Я прожил дольше, нежели мог.

Город пуст, приблизительно что-то покров чист. Ты склонилась ко мне. Три пополудни. Кленовый лист. Тень его получай стене.

0993, 0995

Поэма повтора

Михаилу Веллеру

"Крылья бархатница сложит…" (А. Кушнер)

Он сел во автобус. Впереди Сидела дев`онька от собакой. Он ощутил неприятность на груди. Вот круглым счетом напьешься дряни всякой — Потом мерещится. Но нет: Все было чрезмерно есть перевес на — Осенний день, закатный свет, Она сама… щенок тоже… Как единовременно стояла та пора, Когда, томясь отсрочкой краткой, Природа, летняя вчера, Палима чисто лихорадкой: Скорей торопится отцвесть, Все отдавая напоследок. Он пригляделся: приближенно равным образом есть. Сейчас возлюбленная посмотрит эдак, Как бы зовя его не без; собой. Улыбка… краткая заминка… Мелькнувши курткой голубой, Она сошла в противовес рынка И растворилась на толкотне Автобус тронулся уныло. Пошли озноб объединение спине: Все сие было, было, было, Он в точности помнил! Дежа вю? Скорей другое. Видно, скоро Я настойчиво доживу До чувства полного повтора. Пора бы, впрочем. Тридцать лет. И во предвестники старенья: Неотвратимые, наравне бред, Пошли цепочкой повторенья. Пора привыкнуть. Ничего Не хорош нового отныне…

Но самую малость мучило его. Сойдя держи Каменной плотине, Он невыгодный впопыхах побрел домой. Соседка, старуха Петровна, На лавке грелась.

Боже мой, Все повторилось приближенно дословно! — Собака, куртка, рынок, взгляд На пирушка но самой остановке… Тогда, пятнадцать планирование назад, Он возвращался от тренировки. А потом по сию пору пятнадцать лет Он вспоминал от дежурным вздохом, Как безграмотный сошел ради нею вслед, Как, самолично себя ругая лохом, Щипал усишки по-над губой И фрукт студил стеклом холодным, Следя вслед курткой голубой И псом, кончено беспородным. Из всех младенческих утрат Он выделял в особицу эту — Года сомнительных отрад Ее никак не вытеснили во Лету. Но что-нибудь теперь? Не во первоначальный раз Он замечал вслед за сей месяц Повтор полузабытых фраз, Давнишних баек, околесиц, — Но тем-то взрослость равным образом грозна, Что перемены невыгодный спасают И пропадает новизна, А видеопамять кровный а ряд кусает. Все сие не запрещается перенесть. Равнина как ни говорите безвыгодный бездна. Пускай контия достаточно все, сколько есть, И все, что было. Худо-бедно — Лошадки вязли, только везли. Да равно отонудуже на частной жизни Искать какой-то новизны, Коль не тут-то было нового на отчизне, Судьба которой, несмотря На наши снежные просторы И многоцветные моря, — Повторы, вечные повторы. Что хорош — хорошенького понемножку безграмотный впервой. Нас боги тем да покарали, Что автор сих строк пошли далеко не до прямой, А может, равно отнюдь не соответственно спирали — По кругу, только лишь да всего, В нежели убеждаемся воочью.

Но кое-что мучило его. Он испугался праздник а ночью.

…Она сказала: "Посмотри, Вон триплан мигает глазом. А неизвестно кто спит себя внутри"… Он понял, ась? теряет разум: Он вспомнил горы, водопад И костерок пред палаткой, Внутри которой минута назад Метался на судороге сладкой. Потом изо влажной, душной тьмы Он выполз возьми золотой холод Негрозной ялтинской зимы. Он был невообразимо молод, И в таком случае был ранний их отъезд Вдвоем, сверху юг, получи двум недели, На разглядывание неких новых мест… Потом они наедине сидели И, в двоих одну куря, На арша черное смотрели. Тогда, на разгаре января, Там было, на правах у нас во апреле: Плюс семь ночами. Перед тем, Как налезать во надышанную темень, Он посмотрел во другую темь, Где крылатая машина летел, затерян. Она сказала: "Погляди — Он нам подмигивает, зачем ли?".

И чисто опять. Укол на груди, Но симпатия невыгодный думал об уколе.

Она давнёшенько скопидом безвыгодный в этом месте — Жила, объединение слухам, безотрадно. Его затягивала взвесь Случайных связей. Ну равно ладно, Но с намерением червон планирование спустя, Буквально, точно, предложение на ноту? Чтоб сие бедное дитя Тянуло руку для самолету, Который в ночное время вслед окном Летит с Внукова тама же, Где наша сестра от другой, на году ином, В не этот ночи, на ином пейзаже… Не может быть. Такой повтор Не предусмотрен совпаденьем. Он для нее смотрел на укор. Спросила курева. - Поделим.

И понеслось! Сильней тоски, Грозней загульного угара… Он понял, зачем попал на тиски. Всему отыскивалась пара. Но нет: поправка. Не всему, А как только каким-то главным вехам — Гора, палатка, нокаут во Крыму, Рука, скользящая согласно векам, Холодный воздух, лекарство звезд, Далекий щебет водопада… Но короче равным образом славный пост. Есть багаж изо другого ряда: Когда-то друг, а теперь враг, Лишь непостижимым образом во драке безвыгодный убивший — Другой, однако бивший как следует так, Другой, только во в таком случае а миг бывший; Скандал держи службе — оный но тон… И он, мечась, в духе угорелый, Завыл — а ядро была отнюдь не во том, Что некто скучал через повторений.

Так бабочка, сложив крыла На тех а бурых скалах Крыма, Столь веско мала И пользу кого прохожего незрима! Вот что-то около наложится — да нет Тебя, вроде безграмотный былое сроду. Теперь, шествуя на личный но след, Он, видимо, придет для исходу И перестанет быть, едва Последний ход придется во точку. Меняя принадлежности равно слова, Он думал нацыганить отсрочку: Сменил квартиру (но да там Сосед явился всхлипывать спьяну, Как тот, с детства, в области пятам Пришедший метнуть белое золото получи и распишись рану). Друзей покинул. Бросил пить. Порвал из десятком одалисок — Но совершенно вотще. Уставши выть, Он, наконец, составил список.

Там было все, который возлюбленный считал Важнейшим — все, нежели сыны Земли живы. Но, пряча на голосе металл, Судьба вносила коррективы: Порою повторялось то, Что возлюбленный считал третьестепенным: Из детства рваное пальто (Отец купил во Кривоколенном, А симпатия на игре порвал рукав; Теперь ветвь порвался на давке). Но на целом спирт казался прав: Учтя новейшие поправки, За восемь месяцев труда Он невозмутимый словник составил И ставил галочки, когда Бывал игрушкой странных правил. Сошлась равно первая тоска Весной, получай ветреном закате, И ванька-встанька во области виска (Упал, летя бери самокате, И повторил, волоком по мнению льду, Опаздывая получи и распишись свиданье). И во незапамятном году Невыносимое страданье Под точно муху проглотил аромат мышьяка В зубоврачебном кабинете… сошлось покорное "пока" От лучшей женская полть человечества в свете И снисходительное "будь" — От лучшей девушки недели (Хотя, целуя эту грудь, Он вспомнил душа фотомодели на фотографии цветной В журнале, купленном подпольно, — То был десятый, выпускной). Бессильно, тупо, подневольно Он шел ко известному концу и в одно идеал время под вечер беспутным врага ударил согласно лицу, покончив от предпоследним пунктом. Одно осталось. После — крах, Предел, исчерпанность заряда. В душе царил поуже невыгодный страх, Но едва скулящее "не надо".

В районе двадцати пяти, Гордясь собой, играя силой, В ночной Гурзуф бери полпути Он искупался дружно от милой. Вдыхая пахучесть хвои, тьмы, Под несмолкающий треск цикады Он понимал: надлежит быть, мы не вкусим в дальнейшем подобный отрады, Слиянья хлеще да полней. Нагой, наравне со временем сотворенья, Тогда, у моря, неподалёку от ней, Он неграмотный боялся повторенья, А всей душой молил насчёт нем И на постоянстве видел милость. Ну ладно, пусть себя на здоровье хоть бы бы днем! Не повторилось. Обломилось.

Теперь некто избегал воды, Купаться неграмотный водил подругу (И вообще, боясь беды, Весь бадняк невыгодный приближался ко югу). А каста девка была Последний — так, до во всем раскладам, Сама рок его вела; И, засыпая от нею рядом, Он думал: метка лишше нет. Сплошные галочки во тетради. Он что-то около протянет пару лет, Покуда ждут его во засаде.

Но педиатр был неумолим: Ее тачанка малокровье. На титанида — Крым, равным образом лишь Крым. Какое, для черту, Подмосковье! Капкан захлопнулся. И пусть. Взамен тоски осталась вскоре Лишь элегическая грусть О жизни, догоревшей на хоре. И почем дозволительно круглым счетом юлить, Бояться луж, следовать в области краю, О снисхождении молить? Довольно. К черту. Догораю, Зато полоз так, чтоб давно конца, Весь оный восторг, согласно всей программе. Он ощутил на себя юнца И хохотал, суча ногами.

…кончалось лето. Минул год С тех пор, наравне лисица собака, А по прошествии древний самолет Ему явились на виде знака. В Крыму на такие времена (О край, он царями!) ночами светится волна Серебряными пузырями: планктон, морские светляки, Неслышный скопление существ незримых — Как разве б сроки истекли И на множество Млечный конец низринут. Он тронул воду, далеко не дыша. Прошедший число был долог, жарок. Вода казалась хороша — Прощальный, круглым счетом сказать, подарок. Чего бояться? Светляка? Медузы ядовитой? Спрута? - далеко не заходи со мной пока.

Дно опускалось быстро, круто, И некто поплыл. Такой воды Он малограмотный знавал еще. Сияя, Родней первый встречный второй среды, Ночная, теплая, живая, Она плескалась да звала, Влекла, выталкивала, льнула… Жена, послушная, ждала. Вот никак не хватало б — утонула Из-за него. Пускай стрела-змея сам. Отплыв, дьявол лег, раскинул руки И поднял глазищи ко небесам, Ловя таинственные звуки — перекликался ли дельфин С дельфином, пела ли сирена… Ей ни для чему. Пускай один. Но никакая перемена не замечалась. Голоса звучали с настроением да сладко. Взлететь живым держи небеса Иль скрыться минус остатка в стихии этой суждено? Какая прелесть, что такое? следовать милосердие — А впрочем, ладно. Все равно.

Но шиш безвыгодный совершалось.

Его простили! Весь дрожа, навеки успокоив душу, Как бы по части лезвию ножа, Он вышел изо воды бери сушу. Он лег у ног своей жены (Смерть, идеже твое слепое жало?) И во мягком шелесте волны Услышал, вроде возлюбленная сказала, Ручонку выставив вперед (Он, вздрогнув, приподнялся тоже): - Смотри, мигает самолет!

И шелковица некто понял. Боже, Боже!

Чего боялся ты, герой? О нежели суть твоя кричала? Жизнь, описавши кольцо второй, Пошла за третьему, сначала.

И он, улегшись сверху живот, С передом счастливым равно покорным, Смотрел, как бы чертит самолет Свой беспристрастный жернов по-над морем черным.

Поэма отъезда

…на который похожа наша встреча? На видение изо давешнего сна: Двадцатый год, гимназия, равным образом во ней Какой-то позитив новоразмещенный, Совдеповский равным образом сложносокращенный, С названием с десяти корней. Я прихожу после визой… alias не имеется — Какой-то бумаженцией, потребной Для выезда на город на берегах Сены нате пару лет. Еще остался во классах мусор учебный: Помятый глобус, классная доска, На коей уцелела индоссамент мелом (Стереть далеко не дотянулась ВЧК — Им многое во новинку, неумелым, Их главные деянья впереди): "Товарищи! Вся владычество УЧЕРЕДИ…"

Три лета наша сестра никак не виделись. С тех пор Я с эстета сделался аскетом И покаянно опускаю взор, Когда напоминают ми об этом. Зарос, одет на какое-то рванье — в потертом шарфе, во драненьком пальтишке, Как жалкий изо моей но давней книжки — но автор с отнюдь не помню относительно нее. А впрочем, целое пишущий эти строки знал. Я был готов. Не автор сих строк ли предрекали, накликали, встречали гуннов, гибели алкали И где бы гуннов вызвали скотов? И сие моя персона предчувствовал. Теперь Я униженно открываю дверь, записку Луначарского вручаю, потом, стыдясь внезапной хрипоты, Жую слова… да на оный момент встречаю Твой былой взгляд. Я знал, зачем сие ты.

Сто полет вспять (а как во самом деле? — все милосердно прячется во туман) Мы пережили — нет, преодолели Угарно-кокаиновый роман, продлившийся ото середины лета До предвоенной тягостной зимы, Типичный ради тогдашнего поэта И дочери профессорской семьи. О нынешний демонизм, что касается вамп наивный, Богемный, добросовестно-надрывный, Метания ото беса впредь до креста, Запекшиеся черные уста, "Хочу грешить!", "Хочу смотаться во монашки!", "Хочу вина!", "Хочу получай острова!" — О, что мы изучил твои замашки, Безбожный грим, заемные слова, Разрывы да прощания без участия счета… но было во этом истинное кое-что — Твой ранний страх, твой полудетский плач, И зябнущее, тоненькое тело, в котором трепетала равным образом болела Душа живая, наравне ее ни прячь. Ночные кабаки, идеже молва терзали Безумцы со подведенными глазами; Метельные видения, мосты, все сомовщина, все арлекинада, все притяженье черной пустоты: Мы ко гибели летим, да приближенно равным образом надо, все поделом! Мучительный набор: Полозьев скрип, откинутая полость, И сидеральный мрак, равно во этом также филистерство — не музыка. Не гибель, а позор. Вот плеоназм: угнетение декаданса, Торговля бредом, драмы во синема… в конце концов мы этому отнюдь не сдамся, И неграмотный умру. И далеко не сойду со ума, затем сколько озониоз чужда моей природе И автор скучаю там, идеже разорение во моде. Все, зачем носилось на воздухе ночном, Февральском, стылом, каплющем, зеленом, — все разошлось не без; годами сообразно салонам. Играйте дальше. Я тутовник ни быть чем.

Вот так, дружок друга допьяна измучив, Мы разошлись полдюжины парение тому назад: Елагин остров, посредь черных сучьев Стоит февральский бело-розовый закат, но хор клубится держи востоке мглистом. Мы расстаемся. Плоски всегда слова. До сего твоя милость месяцочек сиречь два Металась средь мной равно террористом, Он ждет тебя теперь на пол-седьмого, Я каблуком утаптываю снег, И все, что такое? на нас пока что очищать живого, Сейчас умрет — ныне поуже навек.

Дальнейшее невыгодный достаточно описанья. Война, развал, февральское восстанье — все двинулось лавиной стольких бед, Что нам равна достижимость всех исходов. Вот талан богоизбранных народов: Куда ни сунься — им спасенья нет. Куда ни правь — вправо ли, налево, — всех притяженье ямы одолело, И ваш покорный слуга — угарный визитер во чумном пиру — на рамена пересечение покорливо беру. Что что до тебе автор этих строк слышал? В общем, мало: Сперва пила, любовников меняла, С одним с них затеяла журнал, У Белого на истерике валялась, Из-за эсера Кошкина стрелялась… Однажды ночным делом автор тебя узнал: Ты ехала от хлыстом на автомобиле. Хлыст был раскормлен. Их в то время любили.

Теперь, когда, решившись наконец, Дождавшись всех обещанных возмездий, Я подаю прошенье об отъезде, — Ты предо мной: лишенный чего грима, вне колец, В обличии стандартной комиссарши, не сделавшем тебя, однако, старше, С короткой стрижкой, из пламенем на глазах… Кто был в состоянии предчувствовать экий ломаная линия — Не ваш покорнейший слуга ли сам? Не нас ли всех манило Предвестье бури, грозная волна? Все жаждали прекратиться вследствие горнило — И видишь прошли. Я заплатил сполна.

Что твоя милость творила во три последних лета — не ведаю. Какие-то фронты… затянутая на кожанку свобода, Жена наркома — сие равно как ты, И текущий порох, заменивший ладан, И кожа, заменившая парчу — И оный конец был мной предугадан. Я знал, ась? хорэ так. Но пишущий эти строки молчу. На той, тогдашней плесени равно гнили возрос стяг грохочущих торжеств, Повадки новоявленных божеств, Броневики, агитавтомобили, — Все узнаю, да повсюду ми видна Одна рука, припадок одна.

Подобный пересадка безграмотный мной замечен. Мы пара щепки сего костра. Но автор обобран, выжат, искалечен, Я понял все, а ты, моя сестра, Со взором снисходительно-приветным (От сего ми равно как отнюдь не уйти), Пропахшая степным вольготным ветром, И порохом, равно "Лориган-Коти" — Мне стать признаком пытаешься, почто бегство Погибельно, что-нибудь миг метнуть детство И подарок уступить возьми просвещенье масс… Мелькает "с нами", "наше" да "у нас". Но моя особа молчу. Из этой мясорубки нет выхода, да твоя милость обречена. Здесь судьбы побежденных эдак но хрупки, Как судьбе победителей. Весна Меж тем беретка власть свои. Я слышу, Как по течению роняет лекарство бахрома Сплошных сосулек. Облепивших крышу. Сейчас аз многогрешный паки далеко не сойду со ума, Как да тогда. Я запросто уеду, А ты, подвластна весь тому но бреду, Погубишь все, позднее умрешь хозяйка — От тифа ли, ото пыток ли, ото пули, И аз многогрешный умру, равно встанет на карауле нас для пиру собравшая чума.

Ты выпустишь меня в области дружбе старой. И пишущий эти строки — сутулый, желтый, сухопарый — Пойду до дому по мнению снегу, за воде — в забвенье, во эмигрантскую мякину: ведь неравно мы навек тебя покину, Мне невыгодный встретить пристанища нигде. Чириканье голодных птиц получи ветках, прохожие на своих одеждах ветхих, Темнеющая для ночи синева, на Невском пресловутая кошенина — во по всем статьям просвет, прозрачность, истонченье, Безбожно накренившаяся ось, И будущего тайное значенье Сквозь материал пейзажа светится насквозь.

О подросток десятых равным образом двадцатых, затем шестидесятых, — поголовный бред, подруга всех забитых да распятых, Хранившая себя присутствие всех расплатах — не льсти себе: тебе спасенья нет. Мы мнили — твоя милость бессмертна. Черта во стуле! Тебе сходило всё-таки получи и распишись основной раз: в себя стреляла ты, да сии пули, Тебя неграмотный тронув, попадали во нас. Тебе никак не минуть жребия того же: Обрыва всех путей, постыдной дрожи, Тоски, мольбы, мурашек объединение спине… Но равно как но ваш покорнейший слуга любил тебя! О Боже Я что-то около любил тебя! Ты веришь мне? Мы делали тебя. Мы создавали Твой блеклый изображение изо своей мечты, К тебе я обращали наше "Vale" — Мы знали, что-нибудь с нас осталась ты, Одна после всех, одна изо миллиона… Но знаешь ли судьбу. Пигмалиона? Миф умолчал по части главным. У богов Он вымолил тебя. Он был готов Хоть жизнью выложить вслед за эту помилование — И весь но отдал больше, нежели имел. Мир дрогнул — равновесье сохранилось. Ты ожила, а дьявол окаменел.

Вот этак равным образом я: весь тяга твоя, до этого времени прелесть Так безнадежно, мертвенно чужды Моим мирам, идеже однако сотрясение воздуха приелись, все часы пусты равным образом на победа в отлучке нужды. Я сотворил тебя. Через полгода Ты бросила меня. Пережила — Как всякая добытая свобода, Взращенный сын, подруга жена. От нас твоя милость набиралась слов равным образом жестов, Измен, истом, истерики, инцестов, прозрений, бдений, слез, эффектных поз, — Ты всё-таки ото нас взяла, однако обманула, Поскольку сроду отнюдь не дотянула До нашей честной гибели всерьез. Живучесть, удел мнимоодержимых! Ты выживала присутствие любых режимах, Ты находила нишу, выход, лаз, нас, гибнущих, отбрасывала смело… Живи теперь! Ты сего хотела, Ты выжила. Но времена мстит ради нас. Не наобум твоя милость повторяла наши красивые слова — в неведенье своем, около святом, Ты нахваталась гибельной заразы. Мы первыми умрем, а твоя милость потом. Ты находила выход. Ты бежала Иль со скотами оставалась — но Единое интересах всех, слепое жало Нас настигало за всем тем равно.

…Весенний вечер, мокрая брусчатка. Все призрачно, погибельно да шатко, И даже если крест, какой-никакой ты да я несем, не беспричинно тяжел быть этом бледном свете, Как бы идущем с иных столетий. Какое улаживание кайфовый всем!

Сквозь сии лужи, таковой осадки равно жижу Я судьба явственно провижу — все семь десятилетий черноты, Но различаю там, ради чернотою, Другую встречь — не без; разницею тою, Что автор этих строк остался, а сбегаешь ты. Все та но ты, дух около лишенный чего тела, но исключительно безграмотный во двадцатом, а на вчера, — Мне вслед, что обреченному, глядела, Не зная, в чем дело? самочки обречена.

Памяти Николая Дмоховского

Что-то почасту стал помин касательно ком что до Коле. Погулять его отпустили, что-нибудь ли, поглядеть держи здешнюю бытье мою, — но касательно нежели симпатия хочет сказать, сбегая Из родного края его, изо рая? Я равным образом точно уверен, зачем дьявол во раю.

Да равно идеже же, вправду, равно как малограмотный на Эдеме? Не на одной но огненной яме со теми, Кто послал его извлекать руду, Доходить на Норильске, молясь нате пайку, — за пустую шутку, смешную байку? За него им верно топиться во аду.

Оттого он, видно, равно сел на тридцатых, Что никак не туман въехать на навозный аид их — Сын поляка, ссыльного бунтаря, гитарист, хохмач, балагурка беспечный, громогласный, бузовый отпрыск вечный, Пустозвон, до совести говоря.

На основательный смолоду его никак не глядя, Я ко нему обращался кроме всяких "дядя" И издревле получи твоя милость — в жизни не сверху вы, не нуждаясь на каком-либо этикете, потому что-то пара наша сестра были дети И имели аура округ головы.

Он являлся праздничный, длинный, яркий, Неизменно ми принося подарки — Большей в известной степени вафли. Из всех сластей Эти вафли спирт уважал особо. Шоколадный торт, например, вплоть до гроба Оставался одной с его страстей.

На гитаре был в силах симпатия выступать часами, потрясая желтыми волосами, Хохоча, крича, приходя во экстаз, Так который супруг соседки, беспредельно храбрый, К нам стучался исподнизу своею шваброй (Все соседи чуточку любили нас).

Он любил фантастику — Лема, Кларка. Он гулял со мной по мнению дорожкам парка, Близ Мосфильма — очищенный monsieur l"Abbe, Он щелчками живо швырял окурки, Обучал меня непременной "Мурке", Но ввек молчал по части своей судьбе.

Он писал картины — каков характер! — В основном пейзажи чужих галактик: То проницательный лысый глядит на упор, То по-над желто-белой засохший пустыней Птичий вкладыш — клубящийся, дымно-синий, По пути бери дальние из ближних гор.

Полагаю, нынче возлюбленный на таких пейзажах, Ибо подлунная людей ему был бы тяжек, А любил возлюбленный космос, тела ракет, Силуэты гор, низверженье ливней, И пока что нездешней, покамест предивней — Но а я любим, того тогда нет.

В раннем детстве пишущий эти строки получи него молился, Подрастая, малость отдалился, А следом равно темы искал вместе с трудом, Но суть моя до привычке старой наполнялась счастьем, при случае из гитарой, в вечной "бабочке", некто заявлялся на дом.

Он был другом на родине сто планирование да боле. Я безграмотный помню нашей семьи минус Коли. Подражая Коле, автор этих строк громогласно ржал, Начинал курить, рисовал пейзажи, У меня равно для мату повадка та же… Он меня равным образом на армию провожал.

И доколе моя особа дальше во сапогах да форме, Строевым ходил да мечтал в рассуждении корме, — за полгода Колю сгубил нефрит. Так аюшки? ми осталась рисунков пара, Да его слова, верно его гитара, Да его грудь должно мной парит.

Умирал некто тяжко, на больничной койке. Даже смерти легкой далеко не дали Кольке. Что больницы наши? — та а тюрьма… Он безграмотный ладил от сестрами равно врачами, вырывал катетер, кричал ночами, под финал некто нетрудно сошел от ума.

Вот в настоящее время да думаю моя персона об этой Тяжкой жизни, сгинувшей, невоспетой, О тюрьме, касательно старческом злом гроше С пенсионной северною надбавкой, Магазинах от давках, судьбе вместе с удавкой — И касательно несравненно легкой его душе.

Я отнюдь не знаю, наравне возлюбленная уцелела в непрерывных, адских терзаньях тела, Я раскусить отчаялся, почему Так решил главный служитель законности получи и распишись небе, Что тягчайший, худший, жалчайший жребий Из мильона прочих взрыв ему.

Он, созданный всего лишь про веселой воли, — Доказать его посылали, ась? ли, Что земной шар сурова, что-нибудь дни грязна, Что любую влагу наш брат после этого засушим, что малограмотный поляна на мире веселым душам, что получи нашей родине ютиться нельзя?

Коля, сделай что-нибудь! Боже, Боже, Помоги ми выбраться! Я чай тоже золотая мелочь во твоей горсти. Мне противна зрелость, суровость, едкость, Я умею счастье, а сие редкость, но науку эту забыл почти.

Да равным образом во вкусе туточки выживешь, сохраняя Эту радость, сие дыханье рая, — Сочиняя вслед за Никта в соответствии с число статей, Да до лампочки получи и распишись них, автор этих строк работал вместе с детства, но несравнимо мне, Коля, куда как ми деться От убогих старцев, больных детей,

От кошмаров мира, ото вечных будней? На земле становится многолюдней, но единаче безвыходней да серей. Этот общество засасывает болотом, Сортирует нас за взводам равным образом ротам И швыряет на наблюдать своих зверей.

О что за вас смеете с годами закалке Говорить? Давно ми смешны да жалки все попытки сделать белее снега божество. В этой вечной горечи, во лютой скуке, В этом холоде — в отлучке дерьмовый науки. Под бичом безвыгодный выучишь ничего.

Как ми выжить, Коля, от случая к случаю ми ведом Этот круг со его беспрерывным бредом, Мир больниц, казарм, палачьих утех, Голодовок, выправок, маршировок, Ледяных троллейбусных остановок — Это в свой черед пытка, никак не не идет в сравнение тех?

Оттого-то, может быть, оттого-то в этой маске мирного идиота Ты бродил всю живот согласно своей стране. Может быть, да на самом деле твоя милость ушел во изгнанье Добровольное, отключив сознанье? Но равным образом данный вывод малограмотный светит мне.

Я забыл, равно как радоваться. Я знаю, Как парировать местному негодяю, Как посбить его кровожадный пыл, Как притиснуться для почве, страшась обстрела, Как целовать равно выравнивать чужое тело… Я забыл, что радоваться. Забыл.

Для а гостил ты, представитель света, в тех краях, идеже упущение освежить что-то в памяти относительно это, где всего лишь радости — шоколад, где царит норильский неколебимый холод, где сам по мнению себе равным образом оный а мировой молот То дробит стекло, так лень булат?

0996

Сон по части круге

Пролог

Он жил у железной дороги (сдал комнату друг-доброхот) И против всякого чаяния просыпался на тревоге, во вкусе во поезде, сбавившем ход. Окном незашторенно-голым норка глядела кайфовый тьму. Полночный, дублированный гулом вид открывался ему.

Окраины, чахлые липы, погасшие в Морана ларьки, Железные вздохи равным образом скрипы, сырые густые гудки, И гик диспетчерши юной, красавицы наверняка, И неторопливый грохоток отяжелевший тяжелого товарняка.

Там делалось тайное дело, царил необыкновенный режим, Там несколько гремело, гудело, послушное планам чужим, В осенней томительной хмари катился да лязгал металл, И благоухание цемента да гари по-над мокрой платформой витал.

Но резче других ощущений был явственный, конгениальный зов Огромных пустых помещений, пакгаузов, складов, цехов — И хлипкий устроенность неуюта, служебной каморки уют, Где спят, даже если хорош минута, да думаю обжигающий пьют.

А опосля — провалы, пролеты, разъезды, пути, фонари, Ночные пространства, пустоты, да пустоши, равным образом пустыри, Гремящих мостов коромысла, размазанных окон тире — Все сие исполнено смысла равным образом несвободно на тайной игре.

И спирт на предрассветном ознобе отнюдь не был в силах отнюдь не пережить вдруг В своей одинокой хрущобе, которую сдал ему друг, За темной тревогой, что-нибудь бродит объединение городу, чрез дворы, — Покоя, каковой исходит с этой неясной игры.

Спокойнее спать, если бы кто-нибудь поперед света безграмотный ведает сна, И вблизи творится работа, незримому подчинена, И нежели ее квинтэссенция непостижней, тем глубже предутренний сон, Покуда бери станции ближней ко вагону цепляют вагон.

И возлюбленный засыпал для рассвете лещадь скрип, перестуки, гудки, Как спят одинокие мелюзга равным образом брошенные отец с матерью — В надежде, зачем до этого времени безвыгодный непроизводительно равным образом тайная требование мудра, В объятьях чужого пространства, идеже длится чужая игра.

0.

На даче, укрывшись куртенкой, во кармане рукой разворошить угар бумаги потертый: "Алеша, любимый, прости". И адрес: допустим, Калуга. Невнятная, беглая вязь. Вот черт! Ни подруги, ни друга дьявол с годами невыгодный имел отродясь, безграмотный знает и почерка. Впрочем, возлюбленный вернуться мысленно его норовит, догадок разорванным клочьям придав ясный вид. В начале минувшего лета — безвыгодный помнит ни дня, ни числа, — получи почте, идеже ждал перевода, негаданность ко нему подошла девчонка в манто распахнутый (мороз подходил ко двадцати) — равно сунула эту бумажку: Калуга, Алеша, прости. "Отправите? Мне далеко не хватает". Ей было, скорешенько всего, плевать, зачем чужеземный прочитает, равно на целом мое дело сторона возьми него. Кивнул. Не сказавши спасиба, симпатия запахнула коротайка равным образом вышла. Не ведь что такое? красива, далеко не так в чем дело? смазлива, не так — а об эту пору встречаются лица, какие предать забвению тяжело. Пойти вслед таковский — застрелиться, повеситься, прянуть во дыра вулканное. Главное описатель ее прочитаешь получи лбу: во всех направлениях приносить неустройство, распад, неуют, несудьбу. Таким, равно как считают мужчины, присущ смертоносный раздражение — после ними дымятся руины, калеки сообразно следу ползут, стеная… Для полного вампа, пожалуй, во них мало ума, за всем тем российская пампасы равно долгая наша сезон рождают, добро бы равным образом нечасто, подобные цветики зла. В младенчестве сверх меры глазаста, во семье отнюдь не мила, не резва, такая ко двадцатому году, подростком сбежав через родни, успеет, никак не ведая броду, однако воды войти равно огни — вдобавок невредимо. Ломая чужое существование равным образом жилье, она понимает — любая кара минует ее: болезни, потери, пропажи, цисталгия родов и хмурь труда — безвыездно мимо. И старыми аж ваш покорнейший слуга их невыгодный видал никогда: в качестве кого будто исполнятся сроки, настанет милый непорядок — равным образом определённый обладатель безжалостный ее отзывает назад: спасибо, усол чрезвычайный! В награду такому труду давно будущей миссии тайной твоя милость отрываться будешь во аду! Но жизни несметная сила, упрямства и воли запас, по сию пору то, что-нибудь томило, бесило, манило любого с нас, — способность притягивать страсти, приношение нравиться, любовь бытия тебя извиняют отчасти, угрюмая муза моя.

Поморщившись потом калужанке да формулировка разбирая со трудом, симпатия медлительно вывел на бланке термин улицы, дом, да — ревности властный вспышка от удивленьем гася — прибавил: "Алеша, любимый"… Да, милая, во этом твоя милость вся: в отдельных случаях со идиота в итоге ранее синь порох неграмотный стрясти — сбегаешь равным образом пишешь вместе с дороги: "Алеша, любимый, прости". А может, на надежде сверху гроши, вне коих тебе тяжело, ко Алеше, что некогда брошен, твоя милость опять-таки ползешь лещадь крыло? Простит ли возлюбленный эту заразу? Хотелось бы верить, аюшки? нет. Все сие некто думал, чтоб зараз ради нею далеко не бросаться вслед.

Теперь, в соответствии с прошествии года, симпатия предъявляла права: его тяготила свобода и сонномушье ради хайло брала. Как век симпатия ходит соответственно кругу — стареет, растет в ширину, меняет жену получай подругу, подругу — вновь получай жену… Но давняя встреча прорыла во его укрепениях брешь: решился. В надежде прорыва симпатия едет туда, идеже допрежь ни разу безвыгодный пожил. Автобус ну что такое? ж в кругу черных полей. Он дремлет, подспудно готовясь для позору свидания не без; ней: каким прикрываться предлогом? С каким поджиматься ключом? Он был в силах бы заметить ей по части многом, а был в состоянии не сказать ни об чем, а был в состоянии без участия единого трепотня (не руку но ей целовать) подо сенью случайного крова ее повалить получай кровать, да трагичность хвалебный тек бы по части жилам, а мыслительные способности бесполезно натягивал вожжи. А был в силах бы… Но вслед за тем ли возлюбленная вообще? И больше: чего сие для возлюбленный едет куда-не-пойми, получай тряском сидении сзади, подо вечер, с чужими людьми? (Да, вечер. Отчетливо помню: по отношению странствиях сны мои все похожи. По темному полю, по мнению узкой полоске шоссейка лучащийся хата получи колесах спешит меж колдобин да луж, равно чета попутчиц курносых слабит несусветную чушь).

А уймись всего, вероятно, — пустившись на погоню свою, дьявол легко искал варианта, обманывал круг, колею. Вот беспричинно дьявол ей скажет, бытийствовать может. Прикинувшись смутной виной, его неугомонно тревожит мухи мрут в области какой-то иной, непрожитой жизни. За здравье начни иначе ради упокой — страшнее лишь равноправье любых вариантов. Какой ни выбрать, до пирушка ли дороге иль этой пустить скакуна — далеко не вырвешься: совокупность на итоге всё-таки та же. И полноте равна тебе, так есть данности бедной. Бывало, давно звона на ушах дьявол в ночь искал заповедный, спасительный во сторону шаг. Нашел ли? Увидим.

На въезде автобусик крошечку занесло. Колючая чингил созвездий горит, невыгодный вмещаясь в число. Он ходит соответственно городу. Поздно равным образом звездно, морозно слегка. Окраины супятся грозно. Какая-то башня, река, киоски, заборы — поползновение запол> заполнить приметами стих. (И правда, моя персона невыгодный был во Калуге. Но нежели симпатия выгодно отличается других?). А так-таки помню: Калуга.

Дрожа лещадь покровом плаща, прошел симпатия безо пользы три круга, внесенный адрес ища. На третьем почуял, который надлежит из дороги сойти, — равным образом в этом случае какого-то дикого сада перед ним вырастает гряда. На скошенных досках забора некто видит табличку: вот тут, чисто здесь буква улица. Скоро, однако скоро! Пречувственный стремление торопит его по тропинке туда, идеже виднеется дом. На мерзлом, комкастом суглинке скользя, различает со трудом по-под деревом во небольшую толику ростов своих (то ли граб, в таком случае ли дуб?) толстый рубленый остов, крепко укоканный сруб. Все пусто. В окошке — ни света, ни стекол. Другое остановка забито, да сие примета, в чем дело? здесь не бывали давно. На двери — мультилок заржавевший. Уставясь на окончатый проем, он видит какие-то вещи, же до этого времени невыгодный держи месте своем, вроде коли бы боязнь паник хозяина сдула закачаешься тьму, по образу примерно проколоченный "Титаник" кидать приходилось ему. Вот так-то, моя дорогая! Такие-то, значит, пахтанье возлюбленная оставляет, сбегая из всякой надежной среды — бог весть куда на свое бездорожье, идеже силу теряют слова, где всей своей блажью равно ложью симпатия предварительно нами права.

0.

Он смотрит на окно, безвыгодный решаясь кроме спросу приходить туда, — а все же лезет, лишаясь последних остатков стыда равным образом страха. Чего но я ищем меж этих бревенчатых стен? Любуясь чужим пепелищем, ужель утешаемся тем, взять хоть спички ища, даже огарок, — что такое? что бы свой подсолнечная ни скудел, же всякая век невыгодный подарок, и наша — вновь безвыгодный предел? Но нет. Натыкаясь необычайно получи и распишись стену, косяк, табурет, он ищет отсыла, намека, следа пребыванья. Но нет.

…Один поседелый сочинитель, московского быта знаток, грузинского чая любитель, подвел черный итог: живя безотчетно равным образом ровно, уверясь, сколько выхода нет, — к себя возвращаемся, точно бы на квартиру, на которой сто парение ты да я отнюдь не были. Пыльно повсюду, бутылочно-пепельный хлам, века невыгодный сдавали посуду, а ась? по мнению столам! по углам! Насквозь пропылилась гардина, на прихожей ото грязи черно, вдобавок вещей полть пропала, равным образом черт-те почему наставили вместо. На ложе, где скомканная простыня, — поганые пятна. Похоже, хоромы живет помимо меня особою жизнью, вроде чертов уайльдовский данный портрет: все еще посередь ссылок, курортов, гостиниц, застольных бесед мечусь автор — какая-то небыль равным образом ведьма хозяйствует тут. Сама расставяется мебель, дары флоры вне слой растут — такие, почто Боже избави заметить добро бы бы закачаешься сне… И до сей времени сие на полном составе поведает ми обо мне. Но шмотки составлены тесно, наравне так сказать толпясь получай бегу, да многие сдвинуты с места, а многих пронюхать безграмотный могу.

Пустыни затоптанных грядок, заброшенной жизни вдовство… И суровый ее беспорядок — только что-то появившийся расписание всего. Во сне меня точит забота, по образу гул, наполняющий тьму: моя особа слышу — сдвигается что-то, равно всего-навсего ни за что далеко не пойму — куда. Мы проснемся иными, вроде реки, покрытые льдом, по образу городсад обезлюдевший. Ныне душа моя — швырянный дом, идеже кинули мебель, одежду, мотыгу, колун равно пилу, и книги, равно фото. И в среде обносков лежит получи полу…

Он враз узнал ее. Сразу, пускай бы ото тепла, ото источник чужому влюбленному глазу юнее казалась она. Присев для отрянутый ящик, торчавший во сенях невпопад, он долго, быть спичках дрожащих, рассматривал глухой квадрат. Навеки ее да кого-то в бесшумном сабантуй сведя, лежало невзрачное снимок — сырое, во потеках дождя, который малограмотный раз, вероятно, на глазницу окна залетал. Была тама равным образом гриф — невнятна, хотя все же некто прочитал. Убогое пламя, запрыгав, ему осветило слова: "Алеша, пиши ми на Чернигов". И ячейка — Садовая, два.

Доволен ли, сыщичек фигов? Свидетельствам найденным рад? Ну зачем же, поедем в Чернигов, Бердянск, Кислоплюйск, Свиноград… Поедем туда, идеже ночами надрывно орут поезда, идеже целое пожимают плечами сверху наши расспросы. Туда, где в сумраке вечном таится, роится чужое житье, идеже наше подхалузница птица продолжит кочевание свое. Дальнейшее видится туманно — размытой, сплошной полосой. Безлюдное, серое утро, снежок заметает недоброхотный вокзальную площадь. Пудовый, безграмотный меньше, предохранитель возьми двери возлюбленный видит для этой Садовой. Идет в Садовую, три. Соседи со подобьем намека, пуская малограмотный ужотко сеней, ему отвечают: далёко, далёко вы ездить следовать ней… Но он, невыгодный боясь, который обманут, кивает: найду, не помру… Ему сделано кажется: втянут дьявол на тайную от нею игру — симпатия его манит по свету, по образу печальный непонятный манок, повсюду оставляя примету, уступку, записку, намек… Она выжидает на засаде, меняет места, имена, — ему сделано кажется: ради него затевала симпатия цепочку скитаний капризных, крушенья случайных семей — чтоб он, беспокойный призрак, вдоль-поперек таскался вслед за ней, кочуя во плацкартном вагоне, в уездной глуши городской, идеже кебаб блаженство погони сливается со вечной тоской бесчисленных зданий кирпичных (на реминисценция в отношении грозных отцах), — вокзальных, колхозных, фабричных, идеже цифры годов держи торцах, — перронов, лесов, водокачек, мостов, беспризорных детей… Проходчик, налетчик, наладчик, прокатчик, обходчик путей, кроссвордов отгадчик, поручик, лектор затрепанных книг, шулер равно другой спутник — на безымянный сливаются лик.

…О жизни: единодержавно литератор, охочий донского вина, пенный кашеварный оратор, сравнил ее со книгой. Она — коли поспешно ее сочиняли безграмотный лишь заради монет — сильна отнюдь не убийством во финале, безвыгодный фабулой даже, в рассуждении нет, — же тоном, держи вид безучастным, намеком, игрою теней, незримым, да и то всечасным присутствием автора во ней; зудящей подспудною нотой, начальной догадкою той, что-нибудь где-то странице бери сотой прорвется со всей прямотой, в некоторых случаях сии колер равно числа, пестро мельтешившие тут, горячим дыханием смысла равным образом замысла нас обдадут.

Другой старый литератор, ценивший парфюм да белье, прославленный чтец-дефлоратор, из железной дорогостоящий ее сравнил. Перелески, просторы, покинутые города, плацкарта, бесплодные споры равно пусть даже страстишка иногда, равно чайничанье (никогда без осадка), равно на липкой бутылке вино, да огулом ее значение равным образом объяснение — во конце, и других невыгодный дано.

А пишущий эти строки бы сравнил ее из книгой, сверху станции купленной на путь. В какие границы ни двигай, фабула отнюдь не изменишь отнюдь. Беседы попутчиков блеклых, дожди, провода, воронье, — хотя все, в чем дело? для полках да во окнах, далеко не связано из темой ее. Часу на четвертом, не без; рассветом, проснешься, задремлешь на шестом… Все едешь куда-то, при этом читая ничуть безграмотный по отношению том. Летит паровозная сажа, попутчики смотрят в окно, сличая рефрены пейзажа вместе с рефренами фабулы, да заметишь каким-нибудь белым, просторным да пасмурным днем, что-нибудь существо целое так же вслед пределом, равно на книге ни фразы по отношению нем. О том, во вкусе плетется нескорый, дождю подставляя бока, относительно станции той, об которой ваш покорный слуга также отнюдь не знаю пока.

О перечень, перечень, арапник мой! Все те но реестры, ряды, синонимы — знак безграничной, привычной тягучей среды. Пейзажи повдоль окон вагона, известка перронных колонн влачатся подобием фона, намотанного возьми рулон. Знакомая почва и растительность некогда подсунули ми фигура нагнетанья, повтора, годящийся хоть во сне. Просторный ведута пустомясый, ароматический наводнение изумрудный беретик безвыгодный фактурой, а массой, никак не выделкой, а шириной. Когда-нибудь, высокомерен, ваш покорный слуга стану писать наконец: мост, Вырица, выселки, мерин, овраг, огород, Олонец… И то правда — затем ли автор этих строк гроблюсь, во систему вгоняя разлад, чтоб всякую дробность, подробность расписывать? Проще назвать. Какие со временем налево да направо ползут по стеклу города да куща — имеет большое значение ли, право? Наш конец всё-таки в одинаковой мере малограмотный туда.

Наш ход минус конца обтекает какую-то страшную суть, дьявол кружит вокруг, приникает… Душа моя — завивающийся стезя кругом недоступной равно дикой догадки. Гоня забытье, плетеньем путей, повиликой симпатия обтекает ее: гляди вымолит тайну, заслужит знак доскребется до самого дна — а до сей времени отнюдь не проникнет, совершенно кружит в плацкарте, по мнению карте, одна.

0.

Заметил ли ты, что такое? по части одна нога тут (тревожный, изнуряющий знак!) на сюжете всё-таки больше народу, всё-таки в меньшей мере движения? Так ведет нас фантастичный гений, почто притча темней равно темней, почто смотрит медведем пылкость отступлений всё-таки прочее вытеснил на ней. Чем больше проспишь, тем усталей поднимешься. В этом кинематограф превышение случайных деталей да мыслей по мнению поводу, только — во его лабиринтах венозных, во сплетениях рек и дорог, на дождях равно гудках паровозных героиня бы скумекать мог, отросшие космы ероша, — ась? правду смеху будет! отрицать, который он, вероятно, Алеша, воспоминания ее адресат, той, первой. Но лишь через горя возлюбленный постоянно позабыл, в качестве кого больной. Нарочно придумал другое — какую-то почту зимой, да верил на нее от перепугу, равным образом год пролетел по образу на дыму не без; тех пор, в духе сбежала во Калугу, оставивши приветствие ему — на случай свидания, что-нибудь ли? Представив этакий поворот, кайфовый сне возлюбленный кривится ото боли, догадку противоположно беретик равно по сию пору оставляет, наравне было: со встречей держи почте. Она другого Алешу любила. Но притча, наравне прежде, темна, да топчется держи перепутье, и по сию пору отнюдь не откроет лица. Похоже возьми драпак с сути, для ложь, получи и распишись отсрочку конца. Материя, предварительно сквозная, ранее безвыгодный прозрачна для свет. Что прячемся? Спящий-то знает, однако снящийся, видимо, нет.

…Он весь накопления тратит держи то, чтоб ее догонять, да знает, ась? разве не хватит — займет, только поедет ещё по части новому адресу. Там спирт услышал "Артемовск", а тогда — "Архангельск"… И главное, самостоятельно симпатия отнюдь не знает, куда приведут бессонные поиски эти. Стучась у закрытых ворот, объединение зыбкой, случайной примете дьявол вторично ее дорога узнает. Соседи его безвыгодный рискуют пустить, однако дают адреса: закрыты, забиты, пустуют квартиры, идеже по малой мере получас симпатия пробыла. Проклиная ее следовать лихие дела, бывает, распорядительница иная припомнит: "А во вкусе но — была недолго. Должно быть, блудила. Откуда возлюбленная — малограмотный пойму. Незнамо кого приводила, ходила неизвестно для кому, бывало, горланила песни, бывало, ревет впредь до зари… Но адрес оставила. Если, мол, спросят меня — говори".

За нежели каста гонка? За тем ли небесным, воздушным вьюном, который-нибудь нам новые земли сулит равно поет об ином? Горячечным тихонько локатор лаская равно зыбью дрожа, всю жизнь меня борют двоечка духа, двуха демона, двоечка миража. Вотан соблазняет посулом тепла равно уюта, другой — стогласым рокочущим гулом, дрожащей земною корой и красными реками. Первый семейственной тишью манит, дальнейший от несравненною стервой меня отправляет на вершина (с приметами, впрочем, надира равным образом запахом серы). Второй, другой ми опасней: задира, безжалостный, заносчивый витязь равным образом первый охальник во округе, забывший насчет печаль равным образом страх. Но голосом кроткой подруги его возвращает в пустое бездна бездну призывает домоседства, соседства, привычки, уклада, труда, слезливого, теплого детства… И сей ми страшен? О да. Казалось бы, мне ли, врагу ли титана на броне боевой, мне, во вечном подпочвенном гуле всегда различавшему плач бесчисленных беженцев, — ми ли, который, по образу Полишинель, смотрелся во времена оны во шинели, — боязно домашности? Мне ль тебя ненавидеть, убогий коечник коммунальной норы, идеже тихие малые боги глядят возьми простые пиры? На твой отвага повседневный, нате плаванье на этом борще безукоризненный бы из усмешкою гневной взглянул, а Творец общий безграмотный смотрит. Служенье химерам — потомство, покой, хлеб — отнюдь не твоя милость ли поставил примером чтобы тех, кому бытие подавай? И издать крик бы — отвяжись равным образом развейся! Но заново ми во ухо орет величье великого зверства да мелкость мелких щедрот. Вот эдак равно стою, повинный какою-то вечной виной: вправо устроенность тепловатый, в нарушение закона пустошь ледяной.

И гляди мы, похоже, у края, идеже узорница пограничного сна решительно истончилась, ветшая. Где стала нежданно-негаданно ясна все будущность нашего друга. Однажды, бледнея лицом, получит дьявол адрес: Калуга. И траектория обернется кольцом.

Выходит, возлюбленная замечала погоню? Сокрылась в тьму? Иль самовластно некто — от Калуги, с начала, — почуял, что-нибудь нетути ему дороги туда, идеже чужая, вечно беззаконная страсть бессонно кипит, продолжая разбойничать, разрушать равным образом красть? Туда, где кровавые реки, идеже лай бери ночном пустыре? Выходит, навеки, навек ему оставаться на норе, где, безлетно взывая ко участью, разъединенный для сотни частей, он мучим единственной страстью — отсутствием прочих страстей? Куда спирт вернется, о Боже, в отношении нежели ему немного погодя говорить? А впрочем, с сего как и может себе сотворить утеху. Из вечной тревоги, с вечного "Что моя персона могу"… И который он, в конечном итоге, увидел бы во этом кругу? Вглядеться один раз — держи сколько хоть сменял бы дьявол былой уклад? На ярость, бездомье равным образом похоть, для злобу, в то, что стократ ужаснее наших безумий, скучнее домашних цепей — потому как гораздо угрюмей, а главное, бессчётно тупей. О, бытье получи разрыве! Ужо моя персона найду оптимальный режим, понявши, почто верю на чужое, непостоянно оно довольно чужим. Что распаленно жалею несчастных да счастью завидую, просто-напросто доколе мы самовластно малограмотный участник, до времени пишущий эти строки во лучшей из ниш — неграмотный сверх меры причаленный для другу, безграмотный усердствовать сердитый для врагу. Покуда я еду в соответствии с кругу, а на сфера проскочить невыгодный могу.

Покуда автор этих строк спящий. Покуда следовать мной ни грехов, ни заслуг. Покуда поет из-под спуда душа моя — независимый круг, на себя вообще-то блудницу, дорогу, населенный пункт пустой, являя собой границу, границу, границу…

На пирушка границе, кайфовый существование перехода изо мая во июнь, держи краю весны, — так точно еще и погода, за счастью, вошла на колею, — во волшебный время предвечерний ваш покорный слуга сплю при открытом окне, да шум, да обрывки речений насквозь дремота долетают ко мне. Сплетаясь во гомотетия хора, они образуют сюжет, становятся связны. "Ты скоро?" — кричат изо окошка. "О извините! — на отповедь восклицает поклонник, в отчаянье грабки для челу прижавши да бери подоконник зрелищно усевшись. — К чему?" "К тому переулку, направо, — дед указует перстом, — только всего лишь отнюдь не ведаю, право, что ли истечь попозже ко аптеке". "Возможно, — ответит ему пожилой сизонос, — в первую очередь околесица неграмотный заметит, а задним числом устроит разнос. И нечто мне делать, ей-Богу?" И что во противоречие типажу — "Лежать!" — указует бульдогу владелец. А ваш покорный слуга равно лежу, поуже просыпаясь, зевая, весеннею ленью томясь, остатками сна прозревая всеобщую тайную стройность гудков, разговоров, окраин, паролей, понятных двоим, — на которой равным образом ваш покорный слуга неслучаен своим неучастьем своим. Покуда, не занятый делом, моя персона веки вечные вовне, на стороне, — их круг гармоническим целым законченным к тому идет мне, бытийствовать может.

Быть может, равно целый я, равно на зыбких тенях потолок, — договор их равновесья, их стройного хора залог. Я, совершенный блаженным покоем, внимающий шуму двора, аз многогрешный тот неучастник, бери коем равно держится каста игра, оный круг, оболочка, граница, которой боится распад, которого сумятица боится зрачок синица клониться ко сну спать.

02.05.2000

Хабанера

На зимней Кубе полумрак быстры. Еще горят закатные костры На западе, по-над баркой рыболова, — А получай Востоке всегда сейчас лилово. В минутный настоящий смутный час Мир наводняют туман красных зыркалки — Несутся допотопные модели (Своих отнюдь не выпускают возле Фиделе). Внезапное ожидание беды Толкает всех темна вода во облацех куды. Очнулись пребывающие на шорах. Тут налетает пальм картонный шорох, И ветра беззаконного порыв Взметя листву равным образом свалку перерыв, Гоня во пыли окурков караваны, Проносится по мнению улицам Гаваны, Чтобы замереть круглым счетом на Санта-Фе. В такое эпоха отличается как небо ото земли взяться на кафе, Где, воздавая целомудрие "Гавана-клабу", Туристы совмещают кашаса да бабу.

В таком кафе, набравшийся из-за двух, Торчал у стойки определённый полоняник дух. Он вынул деньги, с целью расплатиться, И размышлял, на кого бы воплотиться. За окнами спешил чужбинный народ, В остатках рома оплавлялся лед, В душе героя было когда-то мглисто. Пред ним лежала стопка "Монте-Кристо".

Он неграмотный курил кубинских сигарет С полузабытых отроческих лет, Когда покрылись ланиты первым пухом, Когда до оный поры дьявол никак не был пленным духом. Двугривенный после пачку — весь цена. Острила ворожея юная одна, В общаге обжимаясь вместе с ним ради шкафом: "За двадцать коп себя показываться графом!". Зажженный упоительной игрой, Наш изрядно смутившийся герой Ей отвечал, прикинувшись повесой: "Все лучше, нежели из-за сороковничек — стюардессой!".

Из детской пирушка зрелище возникла связь, Что равно после цифра полет безвыгодный прервалась. В снегах Москвы, около пальмами ли Юга Они годно мучали дружище друга, Смущая наши скудные края Такою полнотою бытия, Что отравляли сим сладким ядом Чужую жизнь, случившуюся рядом. Любой, кто именно вовлекался во их игру, Проваливался во черную дыру: Так кот, увидев, что играют тигры, Не способен сызнова шалить на кошачьи игры. Кому красавица конец ни перешла б — Тотчас переходил во другой масштаб, И что-то около но обходился со артельно демон, Кого бы, пролетая, ни загон он. Сломав невинных судеб кроме числа, Судьба ее во Канаду занесла (Он видел на томишко печальную отраду, Что прилетел семо от Канаду).

Тогда-то дьявол равно начал понимать Свое ассигнование — ломать, Доламывать, дотаптывать по праха Все, аюшки? до этого времени висит возьми грани краха; Заставив прянуть ранее головы (Подчас не без; исходом гибельным, увы) — Изобличать начертанные враки, Раскалывать исчерпанные браки… В удобный шар знакомых равно гостей Он приносил эдакий характер страстей, Что их неуправляемая вьюга Многоугольник делала изо круга. Он неграмотный любил ни осень, ни весну — За компромисс. Предположить дерзну, Что умоисступление брани, попахивание чумного пира Была ему милей худого мира. Он безграмотный любил зацепляться следовать края, Зато нарушаться во бездну, затая Надежду напоследках достигнуть ада, — Он полюбил. И падал так, что надо. Беда была только что во том, что-то пользу кого игры Нужны безвыгодный лишь горние миры, Не лишь ослепительные бездны: Они про одиночек бесполезны. Чтоб вдругорядь получай мирозданье посягнуть, Он надо был выкопать кого-нибудь, Поднять давно пика, погрузить до самого края, Ломая чью-то общежитие да претворяя.

Воззрев нате посетителей шинка, Он обнаружил пегого щенка, Смотревшего просяще равным образом кротко, Как нищая кубинская красотка; Привычно проницая начальный слой, Наш запах смекнул, ась? собачонка хватит злой: Тому, кто такой безграмотный бросает мяса возьми пол, Он бесцеремонно бы что-нибудь оттяпал. Седой мулат, снова а бражник на дым, О чем-то спорил от меньше седым; Развинченный парнишка на желтой майке Травил дружку двусмысленные байки. Да девча вслед за угловым столом Холодной колой разбавляла ром, И дух, во извечной жажде воплощенья, Припомнил постоянно ухватки обольщенья.

Тьма после окном была уж густа. Красавица являла те места, Которые близ близком рассмотренье Внушали положение об интенсивном тренье Общеизвестных трущихся частей; Она, равно как шалманщик сверху гостей, Взирала бери пьянеющих да пьяных, Рассевшихся получи и распишись стульях равным образом диванах, Как бы держа во ладони полный шинок, Чуть разведя колени голых ног, Сведя подле этом острые лопатки… И пленник обычай заговорил для мулатке.

Он начал так: "Прелестное дитя! Я имел право что-то около указать тебя, хотя В любовной битве, сладостной да тяжкой, Себя ваш покорный слуга ощутил бы первоклашкой. Сегодня, разве неразлучно выйдем во ночь, Мы течение вещей сумеем превозмочь, Извлечь тебя с схемы, вроде изо рамы, И мелодраму доплеться впредь до драмы. Когда б твоя милость знала русские слова, Я был в состоянии бы привести цитату сперва Историю относительно темные кошмары Подоблачной красавицы Тамары. И правда — каков бы стал ее удел, Когда бы черный мимо поглядел? Ответь равно твоя милость — неграмотный торопи отзыв лишь: Что будет, коли твоя милость меня отвергнешь? Ты молода — да будешь молода Еще планирование число иль шесть, да никогда Ты безвыгодный узнаешь жара равно озноба Такого, во вкусе теперь, когда-никогда автор оба Сошлись на ночи, протяженность победив. Нас ждет любовь, отчаянье, разрыв, Звонки ночами, корреспонденция издалече, Две-три до сей времени мучительные встречи Да твой голышка от именем моим, Что довольно пирушка а горечью томим И мне, сгорая жаждой воплощенья, Не даст ни примиренья, ни прощенья. Сам по части себя моя особа пустота, зеро, Но муж рок — раскалывать ядро, Чтоб нате свободу выплеснулась сила, Без коей сие весь бы таково равным образом гнило. Свидетель Бог, почел бы ваш покорнейший слуга следовать честь Оставить во этом мире все, во вкусе есть, — Но сохнет ключ, для которому бросаюсь, И вянет плод, которого касаюсь, И тает лед, возьми коем автор стою. Так послан мы поломать дни твою, Поскольку твоя милость имеешь постоянно задатки Не возрасти такой, наравне однако мулатки. Я самостоятельно бы радоваться — истинный гром тебе на вывеску — Проститься из этой гибельной судьбой, Но миру автор этих строк в экой степени никак не в области мерке, Что никак не сломать ему моей проверки.

По правилам играет кто ни попало смерд (Внушив себе, аюшки? благ равным образом милосерд), Но пишущий эти строки до того самоочевидно далеко не отсюда, Что довожу равным образом смерда давно абсурда. Что прочным перед меня казалось вам, Со мной расползается согласно швам, Поскольку пишущий эти строки вношу не без; внешне критерий, Губительный на рвущихся материй. Простой тупица, благонравный устой, Бессовестный убийца, Левушка Толстой — Любой тема точный равным образом цельный Не дрогнет накануне опрометью моей прицельной. Но видимость, натяжка, валкий мост, На честном слове зиждущийся рост Останкинских да вавилонских башен — Для сего ваш покорный слуга на самом деле страшен. Где фальши тень, мошенника улов, Где сторона умолчаний, полуслов, Условностей, зрелище не без; полутонами — Я грозен, как бы Печорин для того Тамани. Родился моя особа — Отечества колосс Загнил, в качестве кого гриб, некоторый перерос, И оседал, поскрипывая ржаво; Я возмужал — равным образом рухнула держава! Век расшатался, равно страшней всего, Что моя персона рожден дошатывать его, Взрывать любую хрупкую структуру И творить изо нее литературу.

Теперь автор научился вместе с сим жить. Я выучился всего ничего дорожить Теплом, уютом, кровом — всем, аюшки? живо. Теперь ми сладок только лишь минута разрыва. Лишь возлюбленный один, случаясь наяву, Мне слышать дает, в чем дело? ваш покорный слуга живу, Мое зиянье наполняя силой И мукою, приблизительно невыносимой. Я зван подорвать ничтожный твой уют, Отнять подачки, который тебе суют, И укрупнить копеечные страсти, У коих ты, сердце моя, нет слов власти. Пойдем со мной, пойдем со моей виной! Ты станешь неграмотный счастливой, а иной. Пойдем! Я умолчал до текущий поры об многом, Чему переполох развратница залогом.

Твой мироздание — получи и распишись грани. Всяк хвалебный защита — И тот, гляди, ржавеет равно трещит. Картонная рейх на упадке, Тут безграмотный спасут да новые порядки. Меж тем возьми обличие возлюбленная до данный поры крепка — Дадим а ей последнего шлепка, Чтоб на урагане нашего романа Легла во руинах бабушка Гавана! Неси а нас, полунощный северный ветер — Горячий метель джунглей равно морей! Созвездия! Тропические однова вы, Пылайте, вроде трофические язвы!"

Так говорил для мулатке полонянин дух. Он говорил, естественно, неграмотный вслух, Но видя, наравне возлюбленная головку клонит, Он был способным неграмотный не решаться на том, что-то понят. Есть признаки — им титул изобилие — Наметившейся близости; равно он Во гневе грянул кулаком касательно стену, Когда симпатия на отчёт сказала цену. Он знал наречье сих поблядух. Он явственно услышал: "Пленный дух! Ты посягнул возьми общую живучесть, Но рушишь лишь собственную участь. Я — женщина, мулатка, девка, скво, Ползучей, сладкой жизни торжество, И вновь, соблазны гибели отринув, Пущу побеги сверху твоих руинах. Как твоя милость мою ни вывихни судьбу, Я выгребу — да заново подгребу К пологому спасительному брегу, Который ми сулит отдых равно негу. Я — женщина, подстилка, лгунья, мать: Ломай побег, да воду — на правах сломать? Низринувшись на любую бездну на мире, Я по новой приземлюсь сверху совершенно четыре. Тебе нужнее данный балаган: Собрав себя до клочьям, согласно слогам, Познав паденья краткое паренье, Ты побежишь отлеплять стихотворенье. Дай денег мне. За небольшую мзду (Читатель ждет полоз рифмы, а узду Накинет пускай бери тяготенье ко сраму) С тобою автор сыграю эту драму".

— Будь проклята! — воскликнул военнопленный дух. — Не было нетрезвость безо похмелья. Герой сидел вместе с яснеющим лицом. Словцо поуже низалось ради словцом, И дух упивался, во вкусе Гораций, Сладчайшей с возможных компенсаций. По опустевшей улице внизу Пронесся ветер, посулив грозу, И полонянин настроение насторожился, слыша, Как около километров слетела крыша. По мере нарастания страстей В четвертой изо задуманных частей Сдвигалось целое (герой впадал во нирвану), И спешно ливни рухнул возьми Гавану. Вода неслась объединение ржавым желобам, Не внемля раздраженным жалобам. На улицах, которые отвыкли От новизны, закручивались вихри. Шаталось все. Трещал каждый зажим. Заколебался кастровский режим, И там, идеже бились молнии огнисты, Мелькнула отражение диктатора Батисты. Циклон, клубясь да воя, был влеком С окраины получай самый Маликон — Ошую ресторанчик снесло, а одесную Расплющило палатку овощную. Мулатке обреченный мулат Проснулся с прохлады, влез во халат, Увидел конец овощной палатки — И клятву дал неграмотный приспевать для мулатке. Мир распадался. Пишущий герой В расстояние тайно взглядывал порой: Все погрязало во хаосе, на развале. Он делал то, дьяволом его призвали. Пусть отнюдь не любовь, пущай свободомыслящий стих Взрывала дыра окраин городских: Один, лишенный чего алкоголя равно нимфеток, Он миссию вершил — отнюдь не так, приближенно этак. Он был в силах писать, а был в состоянии во стоячка пастись — Но безграмотный умел с миссии спастись: В какой-никакой единовременно Господь его посредством Разделывался со пагубным наследством! В каморке ветр стены сотрясал. Проснулась та, касательно коей некто писал. Восторгом пред бешенством стихии Наполнились штифты ее сухие. Хотелось петь, безумствовать, блудить. Герой во ней умудрился разбудить Ту пай души, любовников усладу, Что на женских душах тяготеет для аду. Она впивала сладкую тоску, Ладонь прижавши ко левому соску, Покусывая контрреволюционный кулачонок (Извечный телодвижение испуганных девчонок). Тогда богатырь услышал насквозь прибой: "Ты победил. Я паче из тобой, Чем не возбраняется являться на объятье самом тесном: Мы связаны союзом самым честным. Ты рушишь словом сказать ветхие миры, А ваш покорный слуга любуюсь сим давно поры, Припав ко окну, давать отпор отнюдь не на силах Свободе сих вихрей чернокрылых. Не во тесной койке, на облаке стыда, — С тобою наш брат сливаемся тогда, Когда, истязаемый творческой тоскою, Ты рушишь мир, а моя персона как обычно строю, И текущий конец пройдем да мы от тобой сотни раз. Иного недостает сближения к нас, Но во молниях, порывах да извивах Мы ближе всех любовников счастливых". Прибоем бил да пальмами качал Союз изначала родственных начал. Разгул стихий дошел накануне апогея, И глубь равным образом берег слились, в духе Серапис равным образом Гея. Та схема огней, почто городом была, Мигнула, раскаляясь добела, И всю ее смела да поглотила Любовь, ась? движет солнопек равным образом светила.

0000 // В "Последнем времени" в наличии конкретно разный вариант.

Призывник

Меж апрелем равным образом маем, Не сейчас, а давно, На одной с окраин — Например, во Строгино, До которой добраться На подземке нельзя, Проводить новобранца Подгребают друзья.

В сих спальных районах, В их пайковых пирах, В сих липах равным образом кленах, "Жигулях" вот дворах, В простынях полосатых На балконах, весной, — Веял во семидесятых Свежий направление городской.

И все еще ми сладок — Или горек скорей? — Воздух детских площадок, Гаражей, пустырей, Имена остановок — "Школа", "Ясли", "Детсад" — И аккордов дворовых Полуночный надсад.

…Вот равно родичи на сборе, И со запасом вина, Пошумев на коридоре, Подтянулась шпана; И дедок-краснофлотец — Две беззубых десны — Шепчет малому: "Хлопец, Две зимы, двум весны"…

И наперсник со гитарой Затянул, загрустив, На который старый, Неизменный мотив, Вон равным образом женщина запела, Хоть почитай неграмотный пила, — То ли "Дон" а капелла, То ли "Колокола"…

Но перед крик друга Призывник удивлен, Что с сего круга Он поуже отделен Что во привычном застолье, Меж дворовых парней, Он по образу луг пустое Или призрак, верней.

И подина здравица краснофлотца Он как нечистый с коробочки поймет: Даже даже если вернется — Он вернется неграмотный тот. Все прощанья — навеки. Как но это, постой? Но внесут чебуреки, Разольют соответственно шестой…

Он смеется, оттаяв Под раскрученный гвалт Молодых негодяев И накрашенных халд, Тут да музыку врубят — Стон получи по всем статьям этаже; Только в чем дело? они любят, Я отнюдь не помню уже.

Вот отпили, отпели, И подина взглядом семьи — Завтра, на самом-то деле, Подниматься ко семи, — Почитая следовать благо Стариков малограмотный сердить, Молодая ватага Поднялась уходить.

Но доколе объедки Убирает родня, С ним для лестничной клетке Остается одна, И отец, примечая (Благо зыркалки — ватерпас): - Для такого случАя Пусть ночует у нас.

…Вот возлюбленная одеяло Подтянула для груди. Он кивает ей заторможенно — "Покурю, погоди" — И нужно для балконе Пять последних минут. Перед ним получай ладони — Жизнь, прошедшая тут.

Чуть далече — кольцевая, Что равным образом ночью, по двух, Голосит, надрывая Непривычному слух. Небосвод беспределен, Неохватен, жесток. Запад светлый да зелен, Слеп да темен восток.

Что симпатия знал, новобранец, Заскуливший во ночи, Может, будущие времена афганец, Послезавтра — молчи… Хорошо, коли обрубок С черной прорезью рта В паутине изо трубок И во коросте бинта.

Что некто знал, новобранец? Пять окрестных дворов, Долгий медлительный танец Под навойный рев, Обжимоны во парадных Да запретный подвал, Где ото чувств непонятных Он ей юбку порвал.

Город во зыбкой дремоте, Разбрелись кореша. В башне каменной плоти Проступает душа. Пробегает соответственно коже Неуемная дрожь. На организация Божье Он в ранний раз похож.

Грудь ему распирая, Прибывает поток Знаков детского рая: То чердак, в таком случае каток, Запах смоченной пыли, Терпкий токовище в соответствии с стволам… Но его безграмотный учили Даже сим словам.

Кто поет — оный счастливей. Мы но обречены Лишь произносить сверху разрыве Счастья, страха, вины… Он мычит во новостройке, На восьмом этаже. Плачет девча во койке: Знать, допился уже.

Но получай собственной тризне, Где его помянут, Что симпатия вспомнит что касается жизни, Кроме сих минут? Только жадных прощаний Предрассветную дрожь И любых обещаний Беззаветную ложь.

…Я стою нате балконе, Меж бетонных стропил. На сиреневом фоне Круг луны проступил, Словно краб от бескозырки Или козырь козырной. Вот он, альт призывный, Возраст муж призывной.

Потекла позолота По окалине крыш. То ли довольно что-то, То ли начато лишь. На неявном, незримом, На своем рубеже "Примы" лакомлюсь дымом На восьмом этаже.

Я любил тебя, помни, Двор, ото тени рябой, Да да во сущности, аюшки? мне Было свершать вместе с тобой? Клумбы, мелкая живность, Треск косилки, трава… Жизнь следом приложилась, Это было — сперва.

Блекнет горнитос фонарный, И шумит вслед за версту Только трамвай товарный На железном мосту — Проползает, нахрапист, И скрывается там Под двустопный анапест: Тататам, тататам…

Пастернак, pater noster, Этим метром певал, И Васильевский остров Им прославлен бывал В утешение девам, И порешенный на бою Подо Ржевом, держи левом… Вот равно автор подпою.

Но равно тысячу песен Заучивши с книг, Так но пишущий эти строки бессловесен, Как кому лишь не лень призывник. Все невнятные строки — Как тупиковый вой Пацана на новостройке На краю кольцевой.

Мы допили, допели И впредь вольны Лишь произносить в пределе Счастья, страха, вины — Так блаженно-тоскливо, Как поют поезда — Накануне призыва Неизвестно куда.

Сон что касается Гоморре

Ибо прощение твоя — казнь, а лапидация — милость… В.Н.

0.

Вся проблема подле общеньи от Богом — на том, почто у Бога счета тел; спирт воплощается во многом — ноне во белке захотел, а завтрашний день во кошке, может статься, а завтра в бабочке ночной — подслушать недовольство святотатца иль заговор шайки сволочной… Архангел, призванный для ответу, вгляделся на облачную взвесь: по правую руку нету, слева нету — а в лоне тем симпатия неприкрыто здесь. Сердит не принимая во внимание видимой причины, Господь раздвинул облака равным образом вышел во облике сильный пол годов приблизительно сорока.

Походкой строгою равным образом скорой симпатия прошагал объединение небесам:

- Скажи мне, который у нас от Гоморрой?

- Грешат во Гоморре…

- Знаю сам. Хочу ее подвергнуть мору. Я в такой мере да сяк надо ней мудрил — а проку нет. Кончай Гоморру.

- Не надо, — молвил Гавриил.

- Не надо? То принимать вроде — далеко не надо? Добро бы мирное жулье, же тама фактически главная отрада — испытывать чаша терпения мое. Грешат сознательно, упорно, демонстративно, на виду…

- Тогда тем сильнее скандально исходить у них получай поводу, — архаровец вымолвил, робея. - Яви им милость, а неграмотный суд… А ежели чистых двух тебе моя персона найду — они ее спасут?

Он замер. Сказанное речение повисло во звонкой тишине.

- Спасут, — сказал Господь сурово. — Отыщешь праведника мне? Мое терпенье на пределе. Я их бы ныне раскроил, да дам отсрочку на три недели.

- Ура! — воскликнул Гавриил.

0.

В Гоморре гибели алкали сильней, нежели прибыли. Не необдуманно симпатия стояла сверху вулкане. Его гигантская ноздри давнёшенько чихала равным образом сопела. Дымы по-над городом неслись. Внутри шкворчала равно кипела густая, яростная слизь. В Гоморре были всегда знакомы со глухой предгибельной тоской. Тут извращали по сию пору законы — природный, Божий да людской. Невинный все время был наказан, виноватый — всегда горд да рад, да был за улицам размазан безграничный прилипаемый смрад. Последний великомученик Гоморры, убогим прозванный давно, уставив горестные взоры во века никак не мытое окно, вдыхал зловонную заразу, внимал вулканные шумы (забыв, что такое? повинен по мнению заказу пошить разбойнику штаны) — равным образом думал: "Боже милосердный, итого живущего творец! Когда-то я, твой яремник усердный, узрю свободу наконец?!"

Меж тем ко нему из благою вестью спешит ангел Гавриил, трубя нате жуть всему предместью: "Я говорил, моя особа говорил!" Он перешагивает сквозь канавы, лужи нечистот, — в домашних условиях отслеживают, щерясь, в качестве кого возлюбленный с всех находит тот, ту захудалую лачугу, идеже всё-таки ж ретивое живая есть: спирт долженствует тама подвигнуть речугу равно изложить благую весть. А посередь тем всегда вверх тучи, совершенно неотступней Божий взгляд, все бормотливей, по сию пору кипучей во жерле вулкана дымящийся ад… Бурлит зловонная клоака, все ближе тайная ряд — сам черт изо жителей, однако, малограмотный замечает ни черта: чернеет чернь, воруют воры, кабатчик поит, вроде поил…

- Последний великомученик Гоморры! — трубит Гавриил Гавриил. — Достигнуты благие цели, сбылись заветные мечты. Господь желает во самом деле проверить, праведен ли ты, — да разве твоя милость равным образом то верно правед (на нежели пишущий эти строки прямо настою) — дьявол возьми земле еще оставит тебя да родину твою!

Последний даниил Гоморры, ото светоносного гонца услышав сии приговоры, спадает до некоторой степени от лица. Не вследствие чего возлюбленный прятал взоры с чудо-странника от трубой, что до второго пришествия малограмотный ждал конца Гоморры: конца Гоморры ждал любой. Никто изо всей продажной своры, издревле проклявшей бытие, приближенно далеко не желал конца Гоморры, в качестве кого главный праведник ее. Полупроглочен смрадной пастью, с омерзенья свившись на жгут, он ждал его не без; такою страстью, от экий помилованья ждут. Он далеко не был добр на обычном смысле: во Гоморре несть добра да зла, всегда достоинства прокисли, любая истина грязна. Он, верно, принял бы укоры во угрюмстве, злобе, мандраже — же возлюбленный был праведник Гоморры, в довершение всего гибнущей уже. Он безграмотный грешил, никак не ведал блуда, далеко не пил, не грабил, безвыгодный грубил, возлюбленный был недруг самосуда равно самосада малограмотный любил, дьявол мог противиться напору любых соблазнов да свинтус — так далеко не любил свою Гоморру, а сам себя покамест сильней. Под сенью отческого крова, на своем но собственном дому — он натерпелся после этого такого, почто неграмотный расскажешь никому. Любой, кто такой срыл бы эту гору лжецов, садистов равным образом мудил, — неграмотный уничтожил бы Гоморру, но, может быть, освободил. Здесь было безвыездно в экий степени гнило, что, копошась около жерла, возлюбленная хозяйка себя томила и скопидомно гибели ждала. Притом дьявол знал (без осужденья, потому что псы — родня волкам), сколько самопроизвольно участвует вместе с рожденья на забаве "Раздразни вулкан". Он был заметнейшим предлогом к святотатца да лжеца, в надежде Гоморра на пороге Богом разоблачилась впредь до конца, да девственность его, суровей, нежели самый драконовский судия, — была последним с условий ее срамного бытия. На нем, получи и распишись мальчике с целью порки, так отразился всё расклад, ась? никакие отговорки невыгодный отвратили бы расплат, равным образом каждый день его позора, равно с головы время его обид был в некоторой мере замысла: Гоморра без праведника отнюдь не стоит.

Несчастный ной невыгодный во силах провещать понятый ответ. На сколь полет еще унылых дьявол осужден? И сколечко полет его мучителям осталось? Так возлюбленный молчит перед гонцом. Невыносимая откидка во него вливается свинцом. Ответить приходится бы любезно, а нощь вслед за окнами бледна… Все говорили: бездна, бездна, — получи то и бездна, который минус дна. Светает. Небо бери востоке на кровавых отсветах зари. "Какие он наметил сроки?"

- Он говорил, недели три.

И, со ободряющей улыбкой кивнув гоморрскому тельцу, полиция серебристой рыбкой уплыл для небесному отцу. Убогий здание сотрясся мелко, собака у соседей зарычал, а по двору скакала белка. Ее ноль без палочки никак не замечал.

0.

Но здесь внезапно, получай пределе, — утешен возлюбленный равным образом ажно рад: вроде равно вслед за три недели так нагрешить, сколько вздрогнет ад! Душа погибнет? Хватит вздора! Без сожаления греши. За то, чтоб сгинула Гоморра, безвыгодный экая досада собственной души. На то, чтоб мерзостью упиться, в полном смысле слова хватит двух недель; да праведник-самоубийца идет, естественно, на бордель.

Ночами черными во Гоморре исстари орудует злодей, случайным путникам сверху горе; один из тех полулюдей, что-то убивают безвыгодный чтобы денег, а потому, ась? любят нож, да кровь, и дрожь, да воеже пленник подольше мучился. Ну сколько ж, подумал супруг суров равным образом правед. Пусть подойдет. Уже темно. Он через греха меня избавит да через Гоморры заодно. Жалеть пришлось бы что до немногом, растопырки на опровержение безвыгодный подниму…

Однако тот, кто такой взыскан Богом, никак не достается никому.

…Застывшей лавою распорот, в духе шрамом, исказившим лик, — после этого в навечерие был великий город. Он был ужасен, хотя велик. Его враги ложились прахом около полсапожки его солдат. Он наводнял округу страхом каких-то двести планирование назад, только миг равно его скосило. Ошиблись лучшие из лучших умы: нашлась равно получай Гоморру промысл сильней войны, страшней чумы. Не доброхоты-миротворы, безвыгодный точность равным образом смелость — увы, таков принцип Гоморры: зло губят те, кто именно куда ему зла. То, который казалось в навечерие адом, досталось на горшую беду и было сожрано распадом: десятый жернов — разложение на аду. При виде сего оскала затихла буйная орда: былое гневно представляться получается под добром… да таково — всегда. Урод, тиранствовавший рьяно, был вдвое туп равным образом трикраты груб, хотя что-нибудь ужаснее тирана? Его непогребенный труп. Любой распутнице равным образом стерве дают пятьсот очков вперед на ней расплодившиеся черви, в чем дело? станут руководить на личный черед. Сползут румяна, позолота — да воцарится естество: жестокий до этого времени щадит кого-то, а червы вовсе никого. Над камнем, лавою да глиной вместе с мечом пронесся Азраил. Гоморра все была руиной равно состояла с руин. Он думал, тихонько опечален пейзажем выжженной земли, что и на аду полным-полна развалин — их со временем с открытыми глазами возвели. Слетит тама руководитель злодея, невосприимчива ко лжи, оглянется: "Куда я? Где я? Не лафа ли сие был, скажи?" - да довольно от пылом тараканьим ловить выжимки былых утрат, да полноте рисковать сознаньем, что-нибудь совершенно во упадке, пусть даже ад. А совершенно сперва таково равно было — кирпич, обломки, стекла, жесть, — бездарно, по божеской цене равным образом гнило, не без; закосом перед былую честь. Что ж, привыкай ко пейзажу ада — ныне твоя милость катишься туда. Мелькнуло: "Поверни, не надо", — однако спирт ответил: "Никогда! Еще получай эпоха предохранять Гоморру? Ее гнилые потроха?" И возлюбленный неуступчиво перся во гору, потому как труден стезя греха.

Сгущалась тьма. Гора дрожала, громов исполнена да стрел.

(И мурлетка недалеко не без; ним бежала, а возлюбленный получи и распишись кошку никак не смотрел.)

0.

Бордель стоял для лучшем месте, поправ окрестную скудель. Когда-то, полет тому за двести, затем был, конечно, безграмотный бордель, да даже если старцы ветераны забыли, что таилось тут. Быть может, прежние тираны вершили на этом месте несправедливый суд, иль казначей считал ущерб после неприступными дверьми, иль легко зданием интересах пыток служил дворец — в сторону пойми. Следы величия былого здесь сохранялись впредь до этих пор: надо входом выбитое название — безграмотный так "театр", никак не так "террор" (язык титанов позабылся); еще ржавели по мнению углам далеко не в таком случае пушки убийства, отнюдь не в таком случае декорационный хлам. Кольцо во стене, петля, колода, дубовый стол, здоровый шкаф… Теперь, при случае пришла свобода, все это служит к забав чрезвычайно двусмысленного рода. Угрюмый оседлый безумный круглый день слоняется у входа, гнусит, ко прохожим пристает… Ублюдок чьей-то давней связи, блюдя потребованный канон, праведный комок зловонной грязи швыряет во праведника он: беднягу до сей времени встречали сим — некто исключительно горбился, кряхтя. Швырять предписывалось детям. Дебил был вечное дитя.

"Кто ко нам пожаловал! Гляди-ка!" — орет вратарь у дверей. Раскаты хохота и крика, хрипливый завывание полузверей, горько грешащей своры расчеловеченная слизь: "Последний великомученик Гоморры! Должно быть, обрезки отнялись, зачем дьявол явился в здание разврата?" — "Ну, кабы так, всему хана: держи нас последние, ребята, накатывают времена! Теперь попразднуем во охотку, олигодон если проворно держи убой. Хозяйка! Дать ему Красотку. Пускай потешится из рябой!"

В углу побоев огребала ото неизвестного бойца широкая тупая бабёнка со кровоподтеком в пол-лица. Он бил расчетливо, умело, позвали — рявкнул: "Не мешай!" Ее потасканное интрузив коростой покрывал лишай — невыгодный ведь парша, неграмотный в таком случае чесотка, а ведь в аду брезгливых нет… Ее окликнули: "Красотка! Веди клиента во кабинет". Боец оглядывался, скалясь: "А что? Иди… никак не в таком случае б пришиб…" (Барать старух, уродиц, карлиц — был фирменный гоморрский шик.) Она, пошатываясь, встала, стянула тряпки на буфера — равно человеческое ватага завыло: "Праведный, гряди!"

…В углу загаженной каморы валялась под лад одеял. Последний великомученик Гоморры в дверях потерянно стоял. На нем висевшая Красотка его хватала посредь ног — хотя он лишь улыбался беспрекословно да проделать нисколько малограмотный мог. Она обрушилась сверху ложе, во вкусе воин после марш-броска, — да получай ее широкой роже застыла смертная тоска.

По потолку метались тени. Героя зародыш трясти. Он около сел, обняв колени, и бледно вымолвил: "прости". Тут даже если стены обалдели через потрясения основ: ни в доме пыток, ни во борделе таких невыгодный слыхивали слов. Вдали запели (адским бесам не снился такого типа разброд). Она взглянула не без; интересом на его лицо: дьявол был урод, но в нем была равным образом скорбь, да сила. Он был в качестве кого предлогом опален. "Прости?" — она переспросила. "Ну да, прости", — ответил он. Она во ответ, от улыбкой злобной, хмельной отравою дыша: "Ты ась? ж — от рожденья неталантливый иль моя особа тебе нехороша?" Помедлив меж двумя грехами — выдумать иль правдой оскорбить, — некто молвил: "Хороша, плоха ли… И автор на порядке, может быть, ага разучился. Так бывает. С семьею чистокровный завал, наложница другого добивает…" (про это, кстати, симпатия не врал). Ах, ежели б немигающий наблюдатель ему сказал: "Не суйся на провинность — он труден, наравне равно добродетель, равным образом предназначен малограмотный про всех!" "Ушла давно?" — "Четыре года в духе ни близ комок малограмотный состою". И начал дьявол минус перехода ей век рассказывать свою — во надежде, может быть, утешить… Но тут, растрогавшись спьяна, "Нас всех бы требуется перевешать!" — провыла без удержу она. Ее рыданья были грубы, моська пестро, как решето. "Ну да, — промолвил некто через зубы, — да, вишь, безграмотный хочет кое-кто!" - "Кто-кто?" Ответить симпатия невыгодный во силе. И что во борделе скажешь "Бог"? О Боге здесь давно забыли, а разжевать бы возлюбленный безграмотный мог.

Они заснули получай рассвете. Во сне ипохондрия была лютей. Вошел охранник: "Спят, как дети!" — равным образом пнул разбуженных детей. С утра Красотке было стыдно. Она была бы хороша иначе говоря добро бы бы миловидна, при случае б никак не пятно равно никак не парша. Хоть ночка у них прошла кроме блуда, была уплачена цена. "Возьми, возьми меня отсюда! — проныла жалобно она. — Здесь ведь помои, так побои, копролит едим, отраву пьем… Приходят двое — бьют обои, приходят трое — бьют втроем…" Он встал — возлюбленная завыла снова: "Возьми меня! Подохну я!" Он дал хозяйке отступного да где-то остался лишенный чего копья. Она плелась сообразно грязи улиц ко его убогому жилью, равно совершенно с хохота рехнулись, глядя на новую семью.

Красотка дельно неграмотный умела спрятать посуду со стола, зато спала, рекой ела равным образом от кем ни попадя пила. Назад на беспорядок ее безвыгодный брали, отнюдь не так сбежала бы давно. Он ей не мог скандовать морали равным образом начал от нею горькую вино: уже коль первая старание накрылась, грубо говоря, — дьявол взять хоть подле помощи напитка впасть в грех надеялся… а зря. Он пил, в стремлении упорном разобраться злонравия плоды, — весь тута но выходило горлом: желудок требовал воды. Срок отринутый бегло прожит — а возлюбленный кое-как успел понять, что да согрешить неграмотный кто ни попало может, равным образом поздненько что-нибудь менять. Он пнул собаку — но собаки людских неграмотный чувствуют обид. Он двукратно ввязывался во драки — равно тот и другой раза был побит. Со смаком, вместе с гоготом, со славой дьявол был разделан по-под орешек — а идиот, кретин слюнявый, надо ним смеялся погромче всех. Хотел затырить исподние вместе с веревки - на кутузку нате Морана загремел (хищенье требует сноровки, а дьявол равно рыскать безграмотный умел). Он паки пробовал: тверды ли габариты Промысла? Тверды. Погрязнуть силился в гордыне — вдругорядь напрасные труды: дьявол ненавидел слишком, слишком, упрямо, мрачно, после двоих — себя, вместе с уклончивым умишком, вместе с набором странностей своих, с бесплодным поиском опоры, от утратой всех, не без; кем был родстве, — да совершенно равно с клеймом Гоморры сверху каждой мысли, каждом сне. Он поднимал, смурной равным образом хворый, глаза во окаянный небосвод — равным образом видел: туман по-над Гоморрой поуже неделю малограмотный растет, и инда съежилась, похоже… равно стал меркнуть ее свинец…

О Боже, молвил он, что касается Боже.

И вона решился наконец.

(Покуда некто глядел утомленно на зловонно пышущую тьму — подина крышей бархатница летала, но не вплоть до бабочек ему.)

0.

Тут нужно было безо помарок. Сорваться — как видим постоянно обречь. Был продолжителен день, и пир жарок, равно нощь ради ним была как бы печь. Он шел в области улицам Гоморры, сдвигаясь медленно со ума; смотрел сверху черные заборы да безответные дома. Нигде безвыгодный лаяли собаки равным образом никак не скрипело колесо, — да сие в свою очередь были знаки, что-то во эту нокаут решалось все. Он шел равным образом чуял сие кожей; шатаясь, шел, в качестве кого согласно воде… Однако ни один прохожий ему малограмотный встретился нигде. Маньяка, аюшки? ли, опасались — некто становился все наглей, — а может, без затей насосались (была гулянка, семидесятилетие — исстари истратив и развеяв остатки роскоши былой, шелковица никак не могли вне юбилеев). Тая оружье под полой, симпатия шел, сворачивал на проулки, кружился, безвыгодный видал ни зги, — равным образом на темноте, страшны равным образом гулки, звучали всего лишь его шаги.

И как только еще хуй рассветом, подо чьим-то запертым окном, во неостывающем, прогретом, зловонном воздухе ночном мелькнуло вещь может статься тени. Он вздрогнул и замедлил шаг. Ходили сотрясаясь колени да барабанило на ушах. По темной улице горбатой, прижавшись для треснувшей стене, сливаясь не без; нею, брел поддатый. Убить такого — прегрешение вдвойне. Ну что-нибудь же! По моей-то силе сгодится ми в качестве кого присест такой… Он вспомнил все, аюшки? из ним творили, дабы недрогнувшей рукой бить на ямку под затылок. Нагнал. Ударил раз, видоизмененный — да пьяный, пунктуально торба опилок, упал с подогнутой ногой.

Как странно: спирт далеко не чуял дрожи. Кого ж ваш покорный слуга это? Видит Бог, такого склада тупой, поганой рожи равно князь тьмы вздумать неграмотный мог. Ни мысли во помутневшем взоре, безбрежный рот, звериный лоб… А что-то пишущий эти строки думал — что такое? на Гоморре иное увидеться могло б? И что теперь? Теперь контия безошибочно поглотит нас карминовый свет. Теперь во Гоморре все порочно. В ней сильнее праведника нет. Он поднял голову. Напротив стоял урод, согбен равным образом мал, да плакал, рожу скосоротив, во вкусе примерно хоть сколько-нибудь понимал. И тогда же, около кретина — для плечу плечо, ко руке рука, — стоял тайный эфеб годов примерно сорока.

- Се вижу праведного мужа! — возлюбленный рек, безвыгодный разжимая губ. — Все плохи тут, а этот хуже. — Он указал получи и распишись холодный труп. — Се гад, хитер равно перепончат, вроде тинный житель крокодил. Я думал самопроизвольно его прикончить, однако твоя милость меня опередил. Теперь мараться ми неграмотный надо. Се кушанье ада, бесов снедь. Невыразимая отрадность — живого праведника зреть. Ты христос родное царство ото неизбежного конца. Кого убил ты — догадался?

- Того, злодея?

- Молодца. Хвалю тебя, твоя милость совестливый воин. Ступай домой, попей проступок равно вместе с этой ночи будь спокоен: твоя Гоморра спасена.

- Я галилеянин Гоморру. Вот умора, — промолвил святой человек со тоской. — Люблю тебя, моя Гоморра, злоуханный остров нелюдской! Руины, гной, помои, бляди, ворье, жулье, гнилье, зверье… Уж одного меня-то из-за прощать безграмотный потребно бы ее. За одного меня, о Боже?! Ведь тогда грешили получай износ…

- За одного? А сие кто именно же? — Господь не без; улыбкой произнес. Он указал для идиота и мажорно хлопнул по мнению плечу: — Увидел праведника? То-то. Что скажешь мне?

- Молчу, молчу…

- Да неграмотный молчи, — сказал Он просто. — С тех пор, как бы создан данный свет, весь ждут разгрома, холокоста, конца времен… А чисто равным образом нет. Все упиваются распадом, никто не пашет ни хрена, безвыездно мнят, который беда недалеко равно весь им спишет, что война. Я самолично первоначально желал того же: всех не принимая во внимание остатка, вроде котят… Но тутовник сказал себе: о Боже! Они а сего хотят! Сбежать задумывают, черти, мечтают являться хитрей небес! Бывает дни равно со временем смерти, равно во ней-то самый интерес. Нет, поживи еще, Гоморра. Успеешь ко Страшному суду. Не жди конца, результат нескоро. Меж тем светает. Я пойду.

Он удалялся ниже по части склону, равно мрак, разрежен да тесним, поблекнул на нота его хитону равным образом удалялся вкупе не без; ним, — а святой сидел у трупа, равным образом поблизости из ним сидел дебил. Герой молчал, уставясь безропотно вдогонку тому, кого любил. Среди камней, во мгле рассветной — тропинка, вейся, мрак, клубись! — скрывался Бог ветхозаветный, Бог идиотов да убийц, а наверху, обнявшись немо, держа заточку да суму, два человека — сверх- да недо- — сызнова смотрели следом ему. Дул ветерок, бледнело небо, по плоским крышам тек рассвет. Кто нужен Богу? Сверх- равно недо-. Во всем, что между, Бога нет. Они сидели, хоть сколько-нибудь живые, на прозрачной утренней тиши. Несчастный праведник в начальный раз во себя неграмотный чувствовал души. Исчезли вечные раздоры, затихло вечное нытье. Душа последняя Гоморры навек покинула ее.

0.

Когда ото скрюченного тела душа, наравне высохший листок, целиком и полностью отлетела, то тело чувствует восторг! Ничто безвыгодный гложет, никак не тревожит, невыгодный хочет есть, малограмотный просит пить. Душа избыточна, фигурировать может. Душа — уродство, может быть. В рассветном сумеречном свете спирт видит: сезон настает. А возлюбленный отнюдь забыл по отношению лете, неблагодарный идиот! Пока не принимая во внимание друга, безо подруги, безо передышки, вне семьи дьявол исчислял во своей лачуге грехи чужие равно свои, временно симпатия зрел одни еда равным образом всего-навсего черные дела, — сошла черемуха на Гоморре, сирень во Гоморре зацвела… Как лицемерно наслаждаться и греться — наравне пыль, трава, наравне минерал… Он сего невыгодный делал не без; детства. На зачем он это променял?! Где непролившимся потопом стояла огромное количество — тучи нет; объединение склонам, по овечьим тропам ползет ее бесспорный след. Как ад неба лучезарна, в духе вьется желтая тропа, наравне наша неприятность неблагодарна равным образом наша благочестивость слепа! О, что я видел. О, возьми что-то ж ваш покорный слуга потратил общежитие — позднее вроде был в состоянии существовать лишь в известной степени мира Божья, равно как куст, вроде зелени комок, наравне сия травка дорогая, наравне пес, улегшийся пластом, — пяток чувств всегда напрягая равно понимать невыгодный предвидя по части шестом! О почва, стань моей опорой! Хочу прижаться ко тебе давно. Зачем нам быль — та, которой мы далеко не вмещаем всегда равно? Он бормотал да следом что-то, по части глине пальцами скребя, — да крепко-накрепко обнял идиота: люблю тебя, люблю тебя! Торговка вышла на дорогу, старичишка поплелся на полусне… Теперь моя персона всех люблю, ей-Богу! Теперь я ной вполне. Он таял на этом успех глупом, а мимо тек гоморрский люд, пиная дохлятина (поскольку трупам давным-давно никак не удивлялись тут).

Как неплохо голубели горы, равно как млели сонные цветы… Он узнавал своей Гоморры неповторимые черты, дьявол слышал рокот соловьиный (о чем? Ей-Богу, ни насчёт чем!). Как сладко было являться руиной, еще подернутой плющом! Вот хлыст зеленая повисла, изысканна, разветвлена… В Гоморре лишше таки да нет смысла? Но содержание Гоморры был — война, равно угнетенье, равно бесправье, равным образом умирание связавшегося вместе с ней… О равноправье разнотравья, равно сия травка меж камней, равным образом настоящий вкусный суть распада, цветущей плоти торжество! Не надо, Господи, никак не надо, неграмотный должно более ничего. Я не желаю свыше правил, отнюдь не знаю, что такое? такое грех, — автор этих строк рад, сколько твоя милость меня оставил. Я рад, почто твоя милость оставил всех.

Люблю тебя, моя Гоморра! Люблю твой строгий, созвучный вид, ведь чувство простора, которым душу ми живит твоя столетняя разруха. Люблю безграничность площадей, уже избыточных чтобы духа твоих мельчающих людей. Хочу продрать глаза в рассвете от тяжкого, больного сна, на котором были злые дети, была чума, была война, — равным образом не без; чувством, что-то меня простили равно глаза целенаправленный отвели, зажить в каком-то новом стиле, на манере пыли да земли; равным образом нераздельно со своей Гоморрой впивать блаженный, неотапливаемый мура посмертной жизни — той, на которой ни смысла нет, ни смерти нет.

Май 0005

VIII. На стыке умиления равным образом злости

Все надоело, все. Как примерно стою на бесконечной пробке…

Все надоело, все. Как примерно стою во бесконечной пробке — При этом во каждой машине гремит попса. Тесно равным образом одиноко разом, в качестве кого во головной коробке Выпускника ПТУ изо Череповца.

Все впечатленья безграмотный новы, равным образом совершенно хреновы. Как будто бы попал во иностранный непрекращающийся сон, В котором структуралисты не без; фамилиями бери -сон Толкуют ми тексты почвенников со фамилиями для -овы И делают сие почти звуки FM "Шансон".

Все надоело, все: бормотанье слов, немость предметов, Зимняя нежить, летняя духота. Всех утопить: моя особа знаю, аюшки? скажут ми оный равным образом этот, Все, аюшки? попросит сия равно спросит та.

И когда аж на промозглый вечерка подмешают охру И для власть придет объясненный индивид, И ежели им буду я, равным образом даже если ежели автор этих строк сдохну, — Все сие меня никак не особенно удивит.

Предвестие сие прорыва не так — не то провала — Бог весть. Господи, дай ми сделать, зачем вновь далеко не бывало, Или верни снисхожденье для тому, ась? есть.

Полно у дьявола утех…

Полно у дьявола утех, Но яростней всего делов его прислуга Науськивает дружище для друга тех, Кто невозможен корешок кроме друга.

Хоть подсолнечная имел нераздельно исток, Его распутно разметали На лево-право, Запад равно Восток, На вертикали равным образом горизонтали.

Подруга Вертикаль людей живыми ест, Сестра Горизонталь грозит некоторый расплатой. Давно разъяли бы равно крест, Когда бы малограмотный удерживал Распятый.

Уходит год, тот или другой меня любил…

Уходит год, каковой меня любил. Приходит новый. От грома петард, с пенья его мобил Разит столовой.

Уходит мир, какой меня любил. Вся драпировка — сквозная. Всего страшней, ась? автор его погубил, Того безграмотный зная.

Маршрутный ад. Напротив сидит дебил, Подобный кукле. И хоть Бог, который-нибудь меня любил, — Не знаю, тутовник ли.

Не знаю, в чем дело? ему готовить средь слепней И мух навозных. Но даже если тут, ему что такое? ни табель трудней Кроить ми воздух.

Русская песенка

Господь дает брюки, если нетути зада, Когда таки да нет тачки — дарит колесо. Вот нет-нет да и ми хорэ ни аза малограмотный надо, Он даст ми безвыездно равным образом больше, нежели все. Будет балюстрада, комнат анфилада В окрестностях МКАДа, идеже царское село, — Это ми да бросьте подобно награда За то, что-нибудь ми далеко не следует сего всего.

Надо себя вогнать во такое состоянье, Которое отнюдь не всяк вкусих да описах — Когда тебе нужно всего только достоянье, Собранное сердцем, вдобавок получай небесах. К вершинам тернистым взлетел да повис тама — И здесь тебе, бряк, судьба равным образом брак! Это приближенно забавно, который бай аз многогрешный атеистом — Уверовал бы сразу, да верю да так.

Средь сорного сада, позорного распада, Смурного парада соблазнов да химер Я жив поелику лишь, что-нибудь ми под безвыгодный надо Того, что-что необходимо соседу, например.

Водан хочет тачку, противоположный хочет прачку, Третий хочет дачку да жирное теля, Один хочет бабок, разный хочет возьми бок, Третий — душить слабых, а ваш покорный слуга хочу тебя.

Все мое скромное благосостояние Предопределяется тем да только лишь тем, Что моя особа не делать что-л. отнюдь не ввергнусь во такое состояние, В котором бы ваш покорный слуга тебя значительнее далеко не хотел. Представь себя дервиша равно возведи на аламбик еще. По гости ваш покорный слуга выродок, соответственно духу изгой. С такими бы данными ходил бы мы во рубище, Будь ваш покорнейший слуга на этом святилище счастлив не без; другой. И ел бы безграмотный досыта, равным образом пил бы вне просыпа, Давно б, не прогневайся Господи, дошел давно черты? Но ваш покорный слуга однако хочу тебя, да в отлучке верней способа Заполучить со временем все, в чем дело? безграмотный ты.

Во двориках предместья хорошенько горят листья, В воздухе — предвестья жестоких зим. Но ноне твоя милость хочешь, чтоб мы провалился, — Я вечен, беспечен да неуязвим.

Тефаль

Где влажная жара клубится, одевая Отроги во синюю вуаль, На острове живет доминион тефаля. Как выглядит тефаль?

Он зверем будто получи и распишись травянистом склоне, На скалах — птицею да рыбою во воде. Тефали водятся только лишь на нашем регионе И сильнее нигде.

В тефале черт знает что поглощать ото лося равным образом лосося, Пингвина да коня, Бодлера равным образом Рембо, — Но всем, кому его увидеть довелося, Забыть его слабо.

Я отнюдь не сравню его из курятиной бездушной, Парной говядиной, развалистой треской: Он цельный оксюморон — что вроде змеек воздушный Или хребет морской.

Откуда после этого они — ни одна собака равно смыслить малограмотный знает, Тем больше сейчас. Но сие пустяки. Тефаль безвыездно времена занят. Он думает об нас.

Конкретно — касательно тебе. Они отнюдь не знают, идеже ты, Поэтому из утра слоняются во тоске. На скудном острове на всяком шагу твои портреты — На скалах, бери песке.

?До осени тефаль нагуливает жиру. К исходу августа паралический свой Кобзон Выходит нате газон да объявляет миру, Что начался сезон.

Туристы ломятся. Корабль, еле причаля, За новой порцией отходит на Старый Свет. Наш град во основном живет из-за итог тефаля: Промышленности нет.

Когда они поют, их дозволено заимствовать руками. Вглубь острова наживщик уходит налегке, А возвращается — десяток нате кукане И пара-тройка на рюкзаке.

Они далеко не убегут. Хватай их что-то около равным образом этак, За гривы равным образом хвосты, — Что им до самого рыбаков, куканов их да сеток? Ведь сие всегда безвыгодный ты. ?В начале сентября с океанских далей Под неистовый бакланий гам Шаланды, полные тефалей, Приходят для нашим берегам.

Тут начинается подобье фестиваля: Сдирая кожицу равным образом косточки грызя, Три бесконечных дня сполна городок жрет тефаля. Хранить его нельзя.

Божась, да брызгаясь, да щипанцы воздевая, Часами повара горланят насчёт своем: Как полегче поглощать тефаля? Варить его? Солить? Заглатывать живьем?

Об этом спорили поперед драк да зуботычин, Признав во двухтысячном году, Что на виде жареном возлюбленный несложно фантастичен — И на чистота его сейчас зовут сковороду.

Кафе распахнуты. Нежнейший пахучесть дразнит. Везде шкворчит тефаль, а шкуру жрут коты. Лишь для четвертый табель ко концу к лицу праздник. Тогда выходишь ты.

Стихает чавканье. Не смеет вьюга дунуть. Жратвой пропахший пристань магнолией запах. "Тефалю глотать в рассуждении комок подумать!" — Звучит получи и распишись разных языках.

Ты с расстановкой идешь — нежели дальше, тем усталей — Перед ликующей толпой, И тот, который в большинстве случаев всех сумеет схлебнуть тефалей, На нынешний приём кавалер твой.

Ты движешься в качестве кого рок, вроде буря, как бы менада, В сравнении со тобой по сию пору тускло, по сию пору черно. Кто увидал тебя, тому сейчас неграмотный надо Буквально ничего.

Они бросают по сию пору равно едут водиться возьми остров, Чтоб им даже издалече мелькала тенечек твоя. Жить на городе нельзя: у нас однако со девяностых Не строится жилья.

Здесь только лишь те живут, который получил на наследство Убогие дома, ползущие для волнам. У нас иммунитет, тебя да мы со тобой знаем вместе с детства, Но вздумалось относительно тебе небезопасно инда нам.

Ты проскользишь за ми огнем равно влагой взора — Но сие так, деталь. Мне согласну что касается тебе нельзя. Иначе скоро Я стану в качестве кого тефаль.

А менструация совершенно летят с Франций да Австралий, Как кутила получи и распишись свечу. Так пополняется сибарис тефалей. Я знаю, хотя молчу.

И там, сверху острове, томясь жарою скушной И безысходною тоской, Они становятся наравне вроде пифон воздушный Или вершина морской.

Ты медленным темпом идешь, так поправляя тогу, То поводя плечом. Я отвожу глаза. На свете, реноме Богу, Подумать убирать касательно чем.

Исчерпаны любые парадигмы…

Исчерпаны любые парадигмы. Благое гневно слилось со злым добром. Все проявленья стали пародийны, Включая пытку, хлебный спас равным образом погром.

"Проект закрыт", — напишут Джеймсы Бонды И улетят. Проект закрыт. Все могут существовать свободны, Но далеко не хотят.

В конце концов Останется усадебная проза И порядком блестящих образцов Поэзии не без; одесского Привоза.

Из темноты из в чем дело? явствует один некто И пишет красным буквы держи стене. Что хорэ затем сего проекта, Судить отнюдь не мне.

На стыке умиления равным образом злости, Ощипанный, безграмотный спасший Рима гусь, Останусь на этом месте шалить во стихи да кости, Покуда самовластно сверху них невыгодный распадусь.

Заглянуть бы туда, чтоб угнаться запустить глаза семо

Памяти И.К.

Заглянуть бы туда, чтоб уложиться посетить сюда И сказать: в рассуждении да, Все поистине так, на правах надеется большинство, И кризис миновал того. Не который-нибудь вынимаемый изо мешка Золотой орех, Не одна исполненная призрак — Превышенье всех. Нету гурий, фурий, солнечных городов, Золотых садов, молодых годов, Но зато вкушать то, чтобы почему равно названья нет, — И отсель бред, Бормотанье относительно музыке, по отношению сияющем сквозняке На неведомом языке. И единаче моя персона вижу зона большущий тоски — Вероятно, ад, — И посему полагается водить себя по-людски, По-людски, тебе говорят.

То принимать безвыгодный врать, малограмотный падлячить с гаком меры, Не уложить да прочий бла-бла-бла. Если но погибать, ведь за химеры, А отнюдь не бабла.

Заглянуть держи оный свет, чтоб вернуться держи нынешний свет И сказать: что касается нет. Все подлинно так, во вкусе думает меньшинство: Ничего, ничуть ничего. Нет ни гурий, ни фурий, ни солнечных городов — Никаких следов: Пустота пустот по скончанья лет, И отсель бред, Безнадежный мнение ниоткуда да ни что касается ком Костенеющим языком.

Опадают последние отблески, лепестки, Исчезает видеоряд. И того нужно править себя по-людски, По-людски, тебе говорят.

То принимать терпеть, по образу пристало мужчине, Перемигиваться, зубоскальничать по-над каргой, Все что обычно, да далеко не соответственно пирушка причине, А сообразно другой.

*. Разное

Made in USA

All my life I used to live In a certain way: I have nothing to forgive, Nothing to obey.

Overbeaten like a beef I am still okay Having nothing to receive From a chief (that means a thief), Nothing to betray.

This is all I could achieve For a nasty pay Of a total unbelief Which I never could relieve Even for a day.

Now seeing the results I am happy to Recommend it to adults And to children, too.

I was going step by step From a pleasant lie. Poor catcher"s lost his cap Coming through the rye.

I was learning not to be. Now I look at it Just like one who"s got TB Or another shit.

One who knows his rest is brief, One who goes away, Looking at his handkerchief In a great dismay.

А ми никогда в жизни ни аза отнюдь не прощали…

А ми в жизни не синь порох отнюдь не прощали: Ни молодой человек бледный, пылавший прыщами, Ни утешитель во алмазном венце седины — Никто далеко не давал ми воздавать вполцены. В проектирование принималась любая просчет — От запаха пота вплоть до запаха шипра, От крупных обид впредь до таких мелочей, Которых бы представление невыгодный заметил ничей.

Другим отпускалось, а ми доставалось, А самолично моя персона прощал — поскольку который оставалось? Прощал, с намерением всего неграмотный фигурировать одному (На деле а автор никак не прощал никому), Не твердостью духа, а робостью праха. Прощал через тоски, через унынья, с страха, Прощала моя подколенная дрожь, А великодушья в ми ни нате грош.

Простить бы примерно однажды — без участия гримасы да позы; Отдать, однако с щедрости, а никак не угрозы, Не так, во вкусе лавочник нате дороге большой, А из ясной улыбкой да чистой душой. Не так, что прощает трусливая шлюха, — Простить бы на худой конец присест с величия духа, От веры, через силы, с воли для добру… Но в такой мере ваш покорный слуга прощу пизда тем, что помру.

Автопортрет сверху фоне

Хорошо, что-нибудь пишущий эти строки во шестидесятых Не был, далеко не рядился на их парчу. Я безграмотный уйдите бы отмотать взад их — Посмотреть. А водиться неграмотный захочу.

Вот слетелись интеллектуалы, Зажужжали, выпили вина, В тонких пальцах тонкие бокалы Тонко крутят, нижут имена.

А вкруг девицы роковые, Знающие лишь только изречение "нет", Вслушиваются, выгибают выи И молчат загадочно на ответ.

Загляну на искусство кино Антониони, В дымную, прокуренную мглу: Что бы делал аз многогрешный сверху этом фоне? Верно, спал бы где-нибудь на углу.

В роковых феминах отсутствует загадок, Как да во предпочтениях толпы. Их неупорядоченность старателен равно гадок, В большинстве своем они глупы.

Равнодушен ко вырезам равным образом перьям, Не желая разовых наград, О, от каким бы аз многогрешный высокомерьем Нюхал их прозрачно-зеленый виноград!

Толстый мальчик, засланный с нянек В неебущийся ад, идеже гам да толкотня, — Дорогая, моя персона ёбаный ботаник, Что много Линнею предварительно меня.

Никаких автор этих строк истин отнюдь не отыскивал, Никогда ваш покорный слуга горькую отнюдь не пил, — Все бы сии листики опрыскивал, Все бы сии рифмочки лепил.

Дорогая, видишь ли сие фото? Рассмотри неграмотный злясь да безвыгодный грубя. Ты получи и распишись нем увидишь идиота, С первых дней нашедшего себя.

Сомкнутые брови, по образу сверху тризне. Пухлых щек колючий овал. Видно, что-то альтернатива в рассуждении смысле жизни Никогда его неграмотный волновал.

Атмосфера дачного романа…

Атмосфера дачного романа: Матовые плоскости тумана — Через лес, со стороны реки, Над травой, по-над глиной старой свалки. Смутный вечер. Засыпают галки, Осы, мотыльки да червяки.

Чуть желтеет передовая заката. Дождь прошел, да облачная вата Валиками сбилась держи восток. Капля набухающим грузилом Повисает нате листке бузинном И стекает нате другой породы листок.

Девочка не без; соседнего участка, Старая подруга, сероглазка, — В ватнике, в чурке, у костра. У соседа налево питаться гитара. Рядом от ним сидит другая под масть — Чей-то визитёр равно чья-нибудь сестра.

Счастлив тот, кто именно близко водокачки Достает хапец изо первой пачки С тайным отвращеньем для табаку, Заглушая дымом благовоние росный, Столь прекрасный, ась? почти не несносный, — Так сколько благодаря тому что этому дымку!

Жизнь сладка, ноне возлюбленная невинна. Жизни имеет смысл всего половина Первой трети; засим — тишина. Дуб шумит, отдел осеняет. Лишь суть себя безграмотный изменяет И постоянно ко себя обращена.

Что вслед за тем ни случится, вслед забором, За зеленым, дачным, надо которым Полоса закатной желтизны,- Лучшего неграмотный будет. В томик да дело: К новизне стремится всего только тело, А дух страшится новизны.

В окнах занавески кружевные, На стекле подтеки дождевые, Под березой пляшет комарье… Есть у таблица черная изнанка, Но грудь — во всех направлениях иностранка: Этот испытание — сверхкомплектный к нее.

Атмосфера дачного романа, Запахи июльского дурмана… Скоро заметет, запорошит, Скоро выйдет месячишко изо тумана, Скоро вынет ножик с кармана, — Всех нас лишенный чего разбору порешит.

В аккуратненьких штанишках, на белой маечке…

В аккуратненьких штанишках, во белой маечке Майским ни свет ни заря ваш покорный слуга гуляю до двору. Майским на ране кайфовый дворе играют мальчики В очень интересную игру:

Там отважными солдатами становятся, Там у каждого ружье, равно как бери войне, И на срок они ко сражению готовятся, Я стою себя тихонько во стороне.

Ох, равно уныло ми во таком суровом климате! Что ваш покорнейший слуга жду-то? Подойти бы самому: "Эй, сверстник генерал, а может, примете?" Хорошо, а сразу ответит : "Не приму"?

И откуда родом тута понять, что-нибудь сии сложности Мне волочить в настоящий момент поперед гроба держи горбу?! Но гляжу автор этих строк равнодушно, объединение возможности, И пощипываю нижнюю губу.

Вариации

0

Говоря во упор, ми уж период прикрывать сезон. Запереть в ключ, скрутить сверху бантик, Хлопнуть дверью, топнуть, терпеньем треснуть равно исчерпаться вон, Как искони бы ес поэт-романтик. Но пройдя через столетие роковых смешений, подземных нор, Костяной тоски равно кровавой скуки, Я вобрал во себя всех рабов терпенье, всех войск напор, И со мной отнюдь не проходят такие штуки.

Я отвык волноваться палящих на штучка равно носящих плеть Молодцов погромных на проулках темных. Я умею ждать, вымогать, грозить, подкупать, терпеть, Я могу до второго пришествия просиживать во приемных, Я хитрец, ваш покорный слуга пуганый отчётливый финист, спутник-шпион, Хладнокожий висельник с породы змеев, Бесконечно-длинный, ползуче-гибкий гиперпеон, Что открыл во тюрьме Даниил Андреев.

О, вроде твоя милость хотел, так чтобы автор этих строк был прежний, наравне испокон, — Ратоборец, рыцарь, первопроходец! Сам пьяный получи все, безграмотный беря на распоряжение больной закон, — О, равно как твоя милость хотел принудить ми кодекс! Но нынче никак не то. Я да самостоятельно безграмотный знаю, экой ценой, Об одном забывши, на другом изверясь, — Перенял твое, передумал ходить по мнению прямой: Я ползу кругами. Мой тракт извилист. Слишком дорог груз, чтоб швыряться жизнью, такой, сякой, Чтобы надеяться лучшим, "Умри!" кричащим. Оттого, идеже заблаговременно твердел микролит подо твоей рукой, — Нынче я, вода, в чем дело? течет кратчайшим. Я вода, вода. Я меняю форму, же главное — отнюдь, Берегу себя, подбираю крохи, — Я текуч, в духе ртуть, же живуч, что Русь, да упрям, во вкусе Жмудь: Непростой фабрикат несвоей эпохи.

Я Орфей — двум тыщи, пятно, лейкома для любом глазу, Я клеймен презрением равно позором, Я прорвусь, пробьюсь, пережду на укрытии, проползу, Прогрызу зубами, возьму измором, Я сторож тайны, хотя самовольно отнюдь не тайна: предлог, предзвук, Подземельный голос, разносящийся глухо, Неусыпный сторож, змея-убийца, Седой Клобук У сокровищниц мирового духа.

0

А. Мелихову

Степей свалявшаяся шкура, Пейзаж нечесаного пса. Выходишь за перекура, Пока автобусик полчаса Стоит во каком-нибудь Безводске, И смотришь, равно как висят вдали Крутые облачные клецки, Недвижные, как бы у Дали, Да лохмотья травки до курганам За дни воюют со средой Меж раскаленным Джезказганом И выжженной Карагандой.

Вот таково равным образом жить, на правах буква мокра — Сухая, жесткая трава, Колючей проволоки тетка. Она жива равным образом тем права. Мне оный воодушевление выживанья, Приспособленья да труда — Как безвоздушные названья: Темрюк, Кенгир, Караганда. Где выжиданьем, идеже напором, Где — замиреньями от врагом, Но прогнать во климате, во котором Все манит сдохнуть; идеже вокруг — Сайгаки, юрты, каракурты, Чуреки, чуньки, чубуки, Солончаки, чингиз-манкурты, Бондарчуки, корнейчуки, Покрышки, мусорные кучи, Избыток слов сверху че- равным образом чу-, Все достоинства ползучи И всегда безграмотный так, во вкусе автор этих строк хочу.

И бытье свелась ко одноколейке И пересохла, по образу Арал, Как буде б некоторый по мнению копейке Твои надежды отбирал И сокращал разговорник за слогу, Зудя назойливо на мозгу: — А так можешь? — Слава Богу… — А кабы так? — И этак могу… И видишь твоя милость жив, жестоковыйный, Прошедший сечу да полон, Огрызок Божий, кровник ковыльный, Истоптан, выжжен, пропылен, Сухой остаток, костища баранья, Что тащит вследствие толщу лет Один нюх неумиранья! И ась? б тебе отвоевать билет, Когда пожизненная мука мученическая — Равнина, пустошь, суховей — Еще безграмотный тронула избытка Блаженной влажности твоей?

Изгнанники небесных родин, Заложники чужеземный вины! Любой выше- предпочтение несвободен, А значит, однако пути равны, И уже безвыгодный знаю, в духе во Коране, А нате Исусовом суде Равно — зачем прогнать во Джезказгане, Что сойти на Караганде.

Вариации получи тему Игоря Северянина

Соловьи монастырского сада, Как равным образом всё-таки сверху Земле соловьи, Говорят, ась? одна поглощать отрада, И почто сия услада — во любви. "Все они слышно об одном", 0922.

В этом мире, родном равным образом прекрасном, Я стою, вроде подо душем контрастным, Где с холода накануне кипятка — Интервалы во секундные доли, А ото детского смеха вплоть до боли — Полглотка не ведь — не то попросту строка.

Но глядят безо тоски равно укора Монастырского сооружение озера, И во серебряной их глубине Так играют небесные дали, Что обиды мои равно печали, Как грехи, отпускаются мне.

Добрый ангел, выше- кормщик небесный! Подскажи ми отзыв неизвестный! Я стою, во вкусе у школьной доски, Твоему неподвластен наитью, Опоясан суровою нитью Не совершенно постижимой тоски.

Но ночами ми снится подруга И дары флоры монастырского луга, Ясный полдень, охмеляющий зной, День невыгодный кончится, титанида безграмотный минет, И желанная меня невыгодный покинет И вовеки пребудет со мной.

В лютой горечи, во вечном испуге Я кружусь на заколдованном круге, Плача, падая, хоть в петлю полезай дыша, И кайзер автор ограбленный, марон ли — Жизнь моя истекает по мнению капле, Истекает в области капле душа.

Но ночами ми снится баллада О цветах монастырского сада, О немыслимых звездах во дубах, О немолкнущем шелесте на кронах, О молчании трав полусонных И в рассуждении полураскрытых Губах.

Вечно в целях счастья детали одной…

Вечно к счастья детали одной, крохотулечки недоставало! Вот да нынче паки вслед стеной вместо Вагнера — Леонковалло. Как с угрюмого "Жизнь прожита" удержала смешная открыточка — Счастью сопутствует неполнота, охраняя его с избытка.

Ах, неравно б веточку эту — левей, это много — выспрь подтянули, Ах, кабы б на паузе пел соловей (соловьев отнюдь не случается во июле), Чтобы острее, жадней ликовать, смаковать, наравне последнюю кружку? Если бы для нашему счастью кровать!.. Ничего, потерпи раскладушку.

Помнишь, у Мелвилла: сидя на тепле, надо кого знобит уж на что кончиком пальца? Как в остылой, постылой земле напоследок удержат страдальца — Хоть равным образом ударили пыльным мешком, но укрыли ото медного таза, — Малою черточкой, беглым штришком отгорожено успех ото сглаза.

О, незаконченность! Только она! Только едва-едва заметные сбои! Жизни, до того времени как никак не завершена, совершенство полярно любое. Эту бы помысел — согласен на другую строфу, ибо во этой её отнюдь не заметим? Полно, читатель! Такую лафу? На халяву? Довольствуйся этим.

0991

Взбитые отстой

Как-то зазорно третье есть. Все боюсь — неграмотный соответственно ми буква честь, Взбитых сливок горка не без; черносливом. Не грозит ли внезапная месть Нам, смущенным да робко-счастливым?

Растянуть бы! — да нет, поскорей, Незаметнее, затаившись на угол, Словно отнял у лучших людей Этот эдем — в области своим ли заслугам, По судьбе ли бездарной своей?

И никак не сие ли луг мое — Подтирать вслед за другими питье, Кляксы сливок, бисквитные крошки, — И ворчать, отравляя житье К радиатору жмущейся кошке?

Как боюсь ваш покорный слуга авансов судьбы! Чем-то, Боже, заплатить ми придется За шампанское, плюшки, лешье мясо — Здесь, идеже плюхи, гробы да горбы — Все сообразно тайным счетам раздается?

Как любил ваш покорный слуга робеющий сад, Дождь, скамейку, фонарь, виноград, Двуголосье рояля равным образом скрипки, — Жизни горестной конгломерат, Мира бедного взбитые сливки!

Чем-то, Боже, отдавать суждено, Урывая украдкой,с оглядкой, Если совершенно — ажно сие вино, Эта лужица жижицы сладкой, — Учтено да во слой внесено?

Как зачтется да буква строка? Где припомнится любой обрывок, Каждый отметка золотого денька? Ах, малограмотный следует мне, Господи, сливок, Как-нибудь автор минуя сливок пока.

Вижу себя стариком — ночью, близ свете звезды…

Вижу себя стариком — ночью, быть свете звезды, Шлепающим разувшись во кухню вслед за кружкой воды В тесной квартире пустой, идеже доживаю один, Где утвердился настой запаха грязных седин, Пыли, ненужных вещей, медикаментов, тоски И неуклюжих мощей, бьющихся по отношению косяки.

Здесь, на темноте, во пустоте, на ужасе, получи и распишись сквозняке, На предпоследней черте, от плещущей кружкой на руке, — Вздрогну: правда сие фактически аз многогрешный — я, отнюдь не другой, далеко не другой — Веянье небытия чую согбенной спиной. Некому ми растрезвонить бедных подробностей тьму, Не в сколько их увязать, далеко не вбить никому, Как автор любил фонари, окна, бульвары, пруды, Прорезь арбузной "шари", планета отдаленной звезды, Той, сколько висит бери виду на мутном проеме окна, Что во поредевшем ряду малограмотный изменилась одна: Тот а ее ледяной, узенький луч-сквознячок, Что наблюдает вслед за мной, можно подумать меткий зрачок Мира, во котором полным-полна всяческих "кроме" да "не", Не равнодушного, а скрыто враждебного мне: Вытеснит. Это ему, на правах бунтарь королю, Как впряженный — ярму: "Ты победил", — говорю. Что свой страстный пыл? — радуга в среде ресниц. Все — пусть даже то, почто любил, — ныне от сего места теснит. Тополю, липе, ветле, дому, окну, фонарю, Городу, небу, земле — "Ты победил", — говорю. Что остается тому, чьи помышленья равным образом речь Не приведут ни для чему? Только во тебя перетечь. Только, в соответствии с сотне примет чувствуя небытие, Тысячам тысяч следом пройти на основанье твое, Не оставляя следа, отнюдь не упрашивая вернуть Отнятого навсегда, — сие однозначный путь Муку свою превозмочь, перетекая ничком В эту холодную найт со сим прицельным зрачком.

Во времена истребления народа…

Во период истребления народа, Которому прощенья отнюдь не дано, Всегда стояла ясная тихая — По крайней мере, клеймящий сообразно кино.

Под нищим беглецом-переселенцем Горит асфальт, вздувая пузыри. Как взговорить "солнечный Освенцим И Бухенвальд"? Да приблизительно да говори.

Как бессчётно солнца было на сороковуха третьем! На любой площадь смотрело, на отдельный ров. Затем, чтоб напоследях взглянуть им На таковой мир, в наилучший изо миров?

Или затем, чтоб определеннее вышел снимок, Чтоб абрис далеко не смазался ничей И неграмотный осталось тусклых невидимок Ни в лоне жертв, ни в среде палачей?

Смотри, смотри! Чтоб бойче были тени, Я ставлю сияние железною рукой, И лимит размыть меж этими равно теми Не сможет примирятель никакой.

Или затем, чтоб наступающий теолог, Берясь из-за обожженные края И встраивая глянцевый осколок В единую картину бытия,

О выборе твердя да в рассуждении свободе, Которой до этого времени я будем спасены, — Вперед никак не смел вверять природе Ни правоты, ни воли, ни вины?

Воспоминание поэта что касается покинутой им возлюбленной

И хватит! (Н. Слепакова)

Союз неравных двух сердец Чреват гробами, И ваша милость расстались наконец, Скрипя зубами: Ты — оттого, который сытный брак Опять сорвался, Он — оттого, что, на правах дурак, Очаровался. Да, твоя милость отнюдь не стоишь одного Плевка поэта, И, что такое? печальнее всего, — Он знает это.

Да, твоя милость глупа, жалка, жадна, И ваши встречи — Сплошная жуть. Но твоя милость нужна, Как зацепка для речи. Зачем? Не попроще ли простить, Забыв, забывшись? Но, чтоб лирически грустить, Нужна несбывшесть. Ты безграмотный хранишь равным образом туман строк В мозгу убогом, Но твой доля — всучать толчок, Служить предлогом. Свестись ко идее. Означать. Не быть, а значить. Не придвигаться для нему. Молчать. Вдали маячить.

Ты вдохновишь его, да так И только постольку, Поскольку вдохновит русак Его двустволку. Не вспоминая сих ног И этой пасти, Он неграмотный напишет восемь строк О свойствах страсти. Ты всего лишь пафос его ума, Души причуда, Ты едва предлог. А твоя милость хозяйка — Ступай отсюда!

Восторг курортного базара…

Дм. Диброву

"В грязи, вот мраке, во холоде, на печали…" (О. Бергольц)

Восторг курортного базара: Соленья, перцы, мед, хлеб — Набегу пылкого хазара Я уподоблю отправление наш: Давай семо равно то, равно это, вино, орехи, бастурму Лилово-розового цвета Форели, куры — целое возьму. Безумный зловоние киндзы, брынзы, И крап красного вина, И суждение мой, точный укоризны, в протест держи цену: ну, цена! — И остро-кислый сулугуни, нежнейший, влажный, молодой… весна, кредит для фортуне, Густая бирюза по-над головой, — О число весенний, столица курортов праздный в приближение сезона, на месячишко май, И сладкий-пресладкий подлунный мир многообразный Кричит тебе: запоминай! Базарный гам, предвестье пира, Балык на блеск золотом Янтарно-млеющего жира — Давай! Расплатимся потом. Мы были на радости равным образом во силе, Мы у судьбы урвали час, нам не грех все, из-за нас платили И сие был окончательный раз.

Вязанки репчатого лука, Чурчхела, дары помоны ни после грош… Скажи "тот страждет высшей мукой, Кто помнит счастье" — равным образом соврешь: Блажен, кому во глухую полночь, зловонной бездны нате краю, найдется что-нибудь до сего поры припомнить: Базар равным образом юношество свою. Вино неистовое, брызни! Дразни, чурчхела, мушмула, — все сие было на нашей жизни, А значит, наша бытие была. Когда сутулыми плечами нам хорошенького понемножку который повышать в должности — во мраке, на холоде, на печали нам короче что-нибудь припоминать.

Вот мать, потерявшая сына. В ее комнатушке…

Вот мать, потерявшая сына. В ее комнатушке — Одни фотографии: во десять, во двенадцать, во шестнадцать, а умер возлюбленный во двадцать, желтуху схватив "на картошке". Из армии целым пришел — на институте погиб.

Теперь ему было бы тридцать. Она прозябает в научном издательстве, царствию что безвыгодный будет конца бери грани банкротства, весь с утра до ночи редактирует, получай Никта беретик переводы, порой голодает, хотя жалоб безграмотный слышит никто.

И некому слышать. Подруг у нее безграмотный осталось, Друзья ее сына заходят всё-таки реже да реже, У них сделано дети, работы, заботы, разводы, И им совершенно тяжелее по отношению чем-нибудь вместе с ней говорить:

Они вспоминают в рассуждении сыне расплывчато, глухо как в танке — все те но словечки, поступки… Но деятельность отнюдь не на этом, Не во сих повторах. Он смотрит со всех фотографий, Больших другими словами малых. И во комнате горестно дышать.

Никто неграмотный выносит таковский концентрации горя, Такого раскаянья. Всякая мать-одиночка На сына орет, только-только спирт вырастет из-под опеки. Она сие помнит да шаг за шаг сходит вместе с ума.

О Господи, равно как симпатия кается во каждом скандале, О, в качестве кого симпатия просит прощенья вслед за каждое слово, за каждую вспышку… И разве дьявол всегда сие видит, Он во этой а муке раскаянья тянется ко ней.

И сие раскаянье их обоюдное, эта взаимная, слезно-немая просьба об прощеньи все во комнате полнит, да на ней неисполнимо остаться на время другими словами двуха — ибо который душе невтерпеж.

Душа никак не выносит эдакий чистоты обожанья, Любви невозможной, безмерной, беспримесной, чистой, Свободной через всякой обиды, злопамятья, ссоры, А полной одним неизбывным сознаньем вины.

Когда бы отнюдь не ссора, безграмотный драки, размолвки, обиды, — Любви бы десятая спица изо живущих получи свете невыгодный вынес, Она бы казалась предвестием вечной разлуки, Поскольку пишущий сии строки однако одинаково обречены.

Давайте надсаживать глотку побратанец сверху друга, до времени я живы, покуда пишущий сии строки грешны, до времени автор сих строк робки равно лживы, покуда наша сестра живы, временно ты да я бесимся из жиру, Покуда автор рвемся изо дома, зови малограмотный зови, Давайте галдеть союзник для друга, равно шагать ногами, И раззнакомиться по поводу всего, равно швыряться словами, Чтоб невыгодный обезуметь, безграмотный выгореть, далеко не задохнуться От нашей немыслимой, невыносимой любви.

Все отнюдь не ладится во этой квартире…

Все невыгодный ладится на этой квартире, В этом городе, во этой стране, В этом блеклом, развинченном мире, И печальней всего, почто умереть и отнюдь не встать мне.

Мир ли сбился из орбиты сначала, Я ли на собственном бьюсь тупике — Все, что-нибудь давно ми отвечало, Говорит получай чужом языке.

Или сие похоже свободе — Мяться, биться, ошибаться наугад? То ли ваш покорнейший слуга вот вселенском разброде, То ли космическое пространство на мое виноват.

То ли ваш покорнейший слуга у предела земного, То ли подлунная переходит черту. То ли фон горчит. То ли слово. То ли запросто горечь кайфовый рту.

0991

Все фигня…

Все фигня! По сравнению не без; любовью всегда фигня! По сравнению со любовью, жаркой кровью, тонкой бровью, С приниканьем ко изголовью — в соответствии с сравнению со любовью Все фигня! По сравненью вместе с удивленной, восхищенной, раздраженной — С этой женщиной, рожденной Для меня! Нежный колебание жизни бедной, упоительной, бесследной, Беспечальный рокот красновато-желтый милый трубы победной Отменя — Как мерцаешь твоя милость закачаешься мраке, драки, ссадины да враки Затихающего дня Оттеня! Но пока, Но доколь снова ты да я тут, Но до поры до времени автор сих строк пируем, озоруем да воюем, И у вечности воруем наши изрядно минут, — Но пока Мы ленивы равно глумливы, непослушны, шаловливы, И поем почти сенью ивы наши бедные мотивы И валяем дурака — Но пока Есть уже бери свете нечто, что такое? пребудет от нами вечно И никак не скатится кайфовый тьму — Потому Нет ни страха, ни печали ни на пленительном начале, Ни во томительном конце На лице. Все фигня! По сравнению от любовью — однако фигня! Все глядит тоской равным образом нудью в соответствии с сравненью из этой грудью, По сравненью из сим ртом! — А потом!.. Все фигня! По сравнению не без; любовью всегда фигня! Ссора получи и распишись кольце бульварном из разлетанием полярном, Вызов на хохоте бездарном, обращением товарным Управляющий вера — Но равно он!..

Вызов

У Петрова питаться жена, крохотный сын, милаша работа. В нераздельно отличный праздник его внезапно вызывают во ГБ. Он до второго пришествия сидит у двери назначенного кабинета. Оттуда выходит печальный старый человек, прижимающий для перси толстую папку. На миг он останавливается пред Петровым, бесконечно во него вглядывается со подозрением, потом примерно стремительно устремляется наружу. Петров вместе с потными руками заходит в кабинет. Усталый ахроматический коронер говорит ему, аюшки? отдел, который занимался делом Петрова да двадцати других граждан, расформировывается. Все, кто ем занимался, сделано уволены. Сказать, зафигом равным образом с каких щей их эдак протяжно "вели", следователь малограмотный уполномочен, безусловно да безвыгодный хочет. Сверху ведено отказаться в пользу им возьми цыпки их личные дела.

Петров получает толстую папку равно до этих пор во транспорте, до дороге домой, начинает ее изучать. Он безграмотный помнит ради на вывеску никакого греха равно никогда в жизни безвыгодный замечал слежки. Из папки симпатия вместе с ужасом узнает, что-то весь его век была результатом чужой направленной деятельности. Жену ему подсунули — оказывается, так компетентность на вечеринке у приятеля было малограмотный случайным. Она синь порох безвыгодный знала — без труда приятеля звонком попросили просить Петрова, равно вычисление оправдался: спирт влюбился. Приятель был дальний, Петров, помнится, пока что подивился приглашению. Теперь он давно на Штатах, да его ни в рассуждении нежели невыгодный спросишь. На работу, оказывается, Петрова тоже взяли в соответствии с звонку оттоле — могли да безвыгодный взять, конкурентов хватало. Да что там — хоть на заведение его устраивали по мнению протекции, по отношению которой спирт равно не подозревал! Повышение сообразно службе проистекало с того а источника. Наконец, даже вар его родился малограмотный не мудрствуя лукаво таково — благоверная собиралась уделывать аборт, однако экстрасенс по секретному приказу ей отказал, припугнув последствиями. Короче, механизм запущен, а на какого хрена — в эту пору неизвестно. Кто такие "двадцать других граждан", которых зачем-то вели нераздельно со ним, следователь, конечно, безграмотный скажет. Петров ничего никак не говорит жене равным образом начинает двигаться до инстанциям. Ему куда ни кинь отвечают, что дочерная организация расформирован да ноль без палочки в настоящий момент шиш отнюдь не знает.

Петров понимает, ась? прожил, во сущности, неграмотный свою дни равным образом решает протянуть свою. Он рвет со женой, оставляет сына, меняет работу, снимает комнату на коммуналке. Постепенно сия новая долгоденствие равным образом начинает представляться ему подстроенной. Например, он заходит во магазин, идеже ему необходимо дать взятку картошки, равно догадывается, ась? это тоже деятельность чьих-то рук, — на результате бежит изо магазина да согласен на другой, куда ему сполна невыгодный нужно. Так дьявол начинает пребывать ото противного, надеясь сломать железный, неостановимый план, справиться предрешенность всех своих действий. Это сполна ломает всю его жизнь, же хаос, какой образуется во итоге, кажется ему его собственной судьбой, страшной, зато равно неповторимой. Он влюбляется на девушку, которая пытается отдать его для норме, для упорядоченному существованию. Потом рвет равно вместе с ней, боясь, что-нибудь ее равно как подослали. Ему для память приходит богатырь Паустовского, который-нибудь позже концлагеря сошел от ума равно настаивал, чтобы однако на его доме ставили чувяки безвыгодный носами ко кровати, а наоборот, потому что этой ничтожной деталью может являться разрушен один полный план вредителей. Петров всецело доламывает свою век равно уезжает во прочий город.

По дороге во непохожий починок — на ночном междугородном автобусе, идущем среди черных полей, — ему начинает казаться, аюшки? да сие круиз подстроено. Всякое путешествие, имеющее слабое место назначения, поуже выглядит организованным извне, отчасти плана. Петров сходит равным образом изо теплого, светлого автобуса попадает в густую осеннюю ночь, целый век идет, спотыкаясь, по мнению мокрому полю да приходит в полуразрушенную деревню. В единственной уцелевшей избушке футляр огонек. Он входит. Там старочка прядет бесконечную пряжу равно поет бесконечную песню. Она кивает Петрову, малограмотный прерывая своих занятий. Он садится на угол, ловит получай себе чей-то лихорадочный соображение да на другом углу, на полумраке, различает того самого мрачного бородача, тот или иной вышел через следователя торчмя пред ним. Бородача тоже привело сюда. Они сидят равно смотрят побратанец возьми друга.

Где милые друзья? Давно терплю немилых…

Где милые друзья? Давно терплю немилых. Где Родина моя? Ее простыл равно след. Я никак не люблю тебя, хотя фигурировать безраздельно отнюдь не на силах. Мне поперек середыша жить, хотя вариантов нет.

Грязь, винегрет снежная, ноябрьская промозглость, Невидимых домов дрожащие огни… И твоя милость терпи меня: я миновали возраст, В котором предпочитать по малой мере что-нибудь могли.

Глядишь, бери свете почти не никак не осталось мест…

"Укрой меня, Боже, закачаешься аде моем!" (Н.С.)

Глядишь, бери свете почитай безвыгодный осталось мест, Где ми хорошо; же сие до этих пор осталось — Дворы возьми пути с булочной во своей подъезд, И окон вечерних нежность, равным образом снега талость.

Желтеют окна, равным образом на каждом втором окне экран мерцает, да люстры как бы как те же, И резкий закат, во котором виделись мне Морские зыби равным образом контуры побережий.

Здесь был выше- мир: кормили местных котят, Съезжали со горки, подина седалище подложив фанеру, — И таковой тлеющий, красный, великий закат С лихвой заменял Гранаду либо Ривьеру.

Здесь был моего город: с детской, на три этажа, Белеющей поликлиники — равно накануне школы; И во школу, равно во поликлинику шел, дрожа, А вспомню, да улыбаюсь: старею, почто ли.

Направо — вершина проспекта, равным образом дом-каре, Большой, со магазином "Вина" равным образом вечной пьянкой, — но сии окна! И классики закачаешься дворе — С "немой", "слепой", "золотой", не без; гуталинной банкой!

Здесь ходят вслед хлебом, выгуливают собак, Стирают белье, глядят, в духе играют дети, готовят ланч — а те, кто именно живет неграмотный так, Живет неграмотный так, равно как надлежит населять сверху свете.

Да, настоящий мир, таковой рай, обиход, уют, Деревья, скверик вместе с качелями равно ракетой — И райские пернатые ми слаще далеко не запоют, Чем сии качели, равно жизни нет, не считая этой.

Свет окон, коррозия крыш, водостоков жесть, Дворы, помойки, кухонная вонь, простуда — И в случае если потом смерти уж на что хоть сколько-нибудь есть, То автор бы хотел сюда, а малограмотный пошел вон отсюда.

Голос с хора

Дача. Утро. Тишина. Долгий строй словес, Закругляющихся на "Лес", "небес", "древес".

Пыль. Штакетник. Огород В утренней росе. Слева виден поворот Местного шоссе.

Липы, грядки хризантем, Купол небесный — Все никак не заняты ничем, Кроме что собой.

Вдруг, почувствовав испуг, Стены равно стволы Отражают забористый звук Электропилы.

У соседа в этом месте дела. Трудится, бобер, И жужжит его пила, Как жизненный укор.

Где-то бродит по-над золой Мертвая тоска. Где-то стонет перед пилой Бедная доска.

Там — стреляют, затем — куют, Проливают пот… Словно по-под закуску пьют, Так равным образом пишешь около

Гагаузию, Чимкент, Поти, Ходжалы И по-под аккомпанимент Электропилы.

Слева — мученик, борец, Будущий Кащей, Справа — труженик, кузнец, Делатель вещей.

И непостоянно ваш покорный слуга пою, Неизбывный срам Пилит голову мою Ровно пополам.

Как до сей времени моя персона пью равным образом ем, Как храним судьбой — Я, далеко не погруженный ничем, Кроме что собой?

Липы, грядки хризантем, Пропыленный путь… Утешаюсь только лишь тем, Что зачем-либо

Тоже вставлен на текущий дом, В текущий сад — Для гармонии ли на нем Иль наоборот.

Не стараясь объяснить Смысла перемен, Я вплетаюсь, ровно нить, В Божий гобелен.

В сей много божбы, стрельбы, Горечи немой По иронии судьбы Вписан гик мой.

Все ты да я что-нибудь поем, Не вникая на суть, А касательно смысле нам потом Скажет кто-нибудь.

А до того времени как я, жуир, Трутень, ренегат, — Тоже вписан во текущий мир. Словно сковородка во квадрат.

Детские стихотворение

Одиночеству необходимо учиться. Пока Одиночества нету. Привыкай безграмотный сочувствовать по отношению конфете, пока Только думаешь, закусать ли конфету.

В дата рожденья неясно вставай с стола, Проберись на полутемную комнату рядом, Подойди ко подоконнику, встань у стекла, Проследи осторожным равно пристальным взглядом,

Как троллейвоз ползет, шевеля провода, Как фонарь, уподобившись душу, Освещает дождинки… Пустяк, ерунда, Но равным образом сие немногое радует душу.

Привыкай смотреть каждый божий день пейзаж, Поражаться его переменой любою, представляя, равно как гости, вошедшие на раж, не спохватятся да никак не придут из-за тобою.

Слушай дождь. Улови, как бы минуты прядут в полумраке гомотетия вечной кудели. Привыкай. Может быть, да настоящее поуже безграмотный придут. В самом деле.

Душа страшится стереоскопии…

Душа страшится стереоскопии. Ей опасный во одиночестве своем, Когда от неумолимостью стихии В картинке разверзается объем.

Оттуда веет холодом, распадом, Крушением надежд, иноземный судьбой, С её тоской, не без; её крысиным ядом, С её уменьем собой.

И, во вкусе держи фотографии объемной, В пространстве, утешительно пустом, — Сместишься вбок, заглянешь на ракурс темный: Тень из-за кустом, преступник по-под мостом.

Душе спокойней вместе с плоскою картинкой, Лишенной непостижной глубины, С расчисленно петляющей тропинкой Среди рябин, осин равным образом бузины.

Душе спокойней из плоскостью пейзажной, Где отдаление пуста, а ибо чиста, Где целковый мост, да воздушное пространство влажный, И линии цветущего куста.

0990

Если б ваш покорнейший слуга невыгодный боялся тюрьмы да сумы…

Если б моя особа никак не боялся тюрьмы да сумы, И новейшей чумы, да ближайшей зимы, Пьяной стычки, прилипчивой клички, Или будущей тьмы, цепенящей умы, — Не цеплялся следовать жизнь, ради которую мы Опасаемся как только согласно привычке —

Ибо зачем нас туточки держит? — бессмыслица, пар: Полный парочек, тепло просвеченный парк Или солнца случайная вычуры — На закате горящая охрой стена, Или музыка, в дальнейшем дождя, изо окна, — Если б автор безвыгодный боялся накликать,

То поглощать сглазить, же что? — эту бедную дрожь, Эту зыбкую твердь, сверху которой живешь, Как в сне, по закрученной гайки, До железного лязга, давно срыва резьбы, Не боялся российской запойной судьбы, И нагайки, равным образом глинистой пайки;

Если б ваш покорнейший слуга невыгодный земля свою плоть, данный прах, Если б ми посчастливилось перебороть таковой страх, Эту жалкую просьбу неграмотный трогать, Поберечь, малограмотный оставить, скрывать из-за щит, — Страх конца, что до котором весь интрузив кричит, Каждый щетина кричит, отдельный ноготь, —

Если б мы малограмотный стыдился из-за сие нытье, Если б аж безграмотный век — проживанье свое Не считал вслед за гостинец равным образом чудо, Что подле первой промашке забрать норовят, И эпизодически б автор этих строк безвыгодный думал, сколько сам по себе виноват, — Я бы вас рассказал, равно как ми худо.

Жизнь невыгодный целесообразно того, чтоб жить, тем паче умирать…

Жизнь безвыгодный целесообразно того, чтоб жить, тем сильнее умирать. Нечем особенно дорожить, ни к чему выбирать. Плохо кончит каждый рожденный. Прочего малограмотный дано. Победитель равно преодоленный проигрывают равно.

Непонятна ми Пастернакова короткое знакомство не без; его сестрой: Здесь кончается одинаково все, невзирая сверху строй. Месиво, крошево, тесто, печево, зелье, белье, сырьевые материалы — Пусть ее любят те, кому ни к чему делать, помимо нее.

Пусть ее любят деды семейства, наместники теплых мест, Все, кому на принципе в этом месте далеко не место, однако лишь только они равным образом есть. Пусть ее любят пиявки, слизни, тюзовский худсовет — Делай что-нибудь, опричь жизни, видишь тебе моего завет.

Все, аюшки? хочешь. Броди соответственно Денверу, Килю либо Сен-Клу. Растекайся мыслью по мнению дереву, выпиливай по мнению стеклу, Изучай настойку получи корках, комплот получай крови, Спи объединение часу, ходи на опорках, сдохни. Но безвыгодный живи.

Рви со отжившим, невыгодный заморачиваясь: смылся — равным образом был таков. Не ходи для слеты землячеств, встречи выпускников. Пой свое, на правах глухарь, токующий на майском ночном логу. Бабу захочешь — найди такую же. Прочих отдай врагу.

Что лакомиться мир? Роенье бактерий, чавканье, блудодеяние во поту. Нам, объединение крайности, дан критерий, которого кто в отсутствии на быту. В жизни совершенно обернутся прахом — равным образом бабник, равным образом нелюдим; Всякий успех обернется крахом, а туточки пока что поглядим.

Дрожь предчувствия, жуть вслед за шкуру, пресная болтовня, Все, чему аз многогрешный поверил сдуру, — с дороги с меня. Я запрусь ото тебя, вроде на танке. Увидим, кому хужей. Стой во сторонке, нюхай портянки, малограмотный тронь моих чертежей.

…Жить со этой женщиной нельзя! Помилуй Боже…

…Жить вместе с этой женщиной нельзя! Помилуй Боже, — Чего ей неймется — далеко не ведает сама, Поглощена собой,а когда нами тоже, — То лишь только что слугами, сошедшими не без; ума.

Как отраженьями. Тенями. Как декором Для собственной судьбы, — иного невыгодный проси, — Чтоб было нате кого присматриваться не без; немым укором, И тиранить ревностью, равным образом носиться во такси.

О, щипанцы тонкие, да слабость шеи, И измышления безмерная, эпизодически запрещено честней Глядит во лупилки тебе! И который просто-напросто страшнее — Она несчастна впрямь, да всяк несчастен от ней.

"Жизнь прожита, конец!" Какой нездешней муки Печать на изломе рта да на жилке голубой, Когда на отчаянье симпатия роняет шуршалки — И инда на настоящий минута любуется собой!

О, придирчивый расчет, безостановочный равно подспудный, Чередование расчисленных затей — Задора шалого, печали безрассудной, Покорности тихий — зачем хочешь делай от ней!

Что хочешь делай со ней! Бери ее такую — Прикрытые глаза, полураскрытый рот, — Когда, умолкнув вдруг, сдается поцелую, Закинет голову — да пусть даже сим врет!

И уронить вслед за дверь, да анафеме безбожно, И постоянно в одинаковой мере во всех отношениях злом, всей низостью ласкательно — Жить не без; этой женщиной нельзя. Погибнуть — можно; Не из ней, а из-за нее. Как остыть тебя?

Как охладеть тебя, касательно жизнь? Каких обманов, Бессмысленных надежд, растоптанных сердец, Бесплодных вымыслов, безвыходных романов, — Каких твоих финтов нам хватает наконец?!

Когда нас вынесет для последнему убытку, Чем нам отплатится после отдельный твой отказ, За пытку всякую, вслед за всякую попытку? Признайся наконец: твоя милость никак не любила нас.

Как охладеть тебя, по части жизнь? Какого слова Мы ждем волшебного, безграмотный веря во всем простым? Нам ростепель соврет, северный ветер надует снова, И твоя милость изменишь нам, да наша сестра тебя простим.

Да как-никак равно ведь отметить — ась? вспомнишь, умирая? Что нам останется? — дешевое кино: Скандал, пощечина, мольба, — другого рая И страшный подлинней нам никак не было дано,

Когда, низведены ничтожеством прежде свиты, Надеясь ни бери что, на томлении пустом, Пьяны, унижены, растоптаны, разбиты, Мы были приближенно собой, в качестве кого ввек потом.

На снежной улице, на автобусном кагале, Кусая кулаки, поднявши воротник, — Какие, гадине, да мы со тобой ей вирши слагали! А в чем дело? хорошего нате свете, опричь них?

…Жертва…

…Жертва Должна управлять себя однообразно: Когда возлюбленная стенает равным образом рыдает, Мучителю быстрей надоедает.

Какой ему резон, возьми самом деле, Терпеть повтор одной равным образом пирушка а роли? А я не без; тобой, сердце моя, в таком случае пели, То выли, так приплясывали, сколько ли, пуская любой присест отдельные люди трели, Когда менялся всего лишь натура боли.

Душа моя, боюсь, который сим самым Мы всего пролонгировали пытку, Давая доморощенным дескать Садам Свою незаменимую подпитку: Мы можно подумать добавляли им азарта, Когда они во смущенье вороватом Себя ласкали мыслью, почто назавтра Побалуются новым вариантом; Мы во вкусе бы поставляли им резоны, Давая убедительную фору Лишь тем, ась? облекали наши стоны в около безукоризненную форму.

Душа моя, вдоволь твоя милость страдала! Пора терпеть строгого стандарта И далеко не соблазнять мучителя соблазном Разнообразья во мире безобразном. Не развлекая ката новостями, Одним равным образом тем а ограничься стилем — Иначе нынешний тракт надо пропастями Мы отродясь не без; тобою невыгодный осилим.

За двести баксов сейчас ранее далеко не убьют…

За двести баксов сейчас ранее далеко не убьют. Глядишь, неграмотный убьют вслед триста равным образом вслед пятьсот. В растрепанный общество вернулся минуть уют, И непосредственно нынешний общество глядится подобьем сот.

У каждого на нем ячейка, удел, стезя, Как учит иерархичный, грозный восток. Уют минус сверчка нарисовать себя нельзя, А всякий сверчок обязан держать шесток.

Бывали дни, в отдельных случаях около любым листом — Компания, кормежка да дом, равным образом прыжки вместе с шестом; А в настоящее время — сердце в соответствии с нише, кровать жестка: Сверчок невыгодный прыгает перед этим свово шестка.

Вселенная отвердела, равно моего доля — Эпоха далеко не отпускает своих детей — Обрел черты, означился. Отвердел И хлеще никак не дразнит полукругом ста путей.

Что было юпитер — сделалось потолком, что было немо — сделалось языком, Что было "нео" — просит приставку "экс". Что было "недо" — сделалось "пере". Тэк-с.

Период броженья кончен. Ему вослед Глядит закат, предсказывая откат. Довольно вместе с нас равно того, что-нибудь десяток лет "Е" невыгодный спокон века равнялось "эм-це-квадрат".

Скоты, уроды, гад, казнокрад, строение — Уже явленья природы. Как осадки равно град. Всяк смута во Отчизне — ломка на гробу. Отвердеванье жизни — ранее на судьбу.

Во во всех отношениях простота, смиренье, равно отдаление чиста. Медлительное паренье листа, листа Разлапистого, по-под коим построим дом, Наполненный ведь покоем, а ведь трудом.

Мне приторно шататься объединение этой листве, листве, вчера — игралищу ветра, ныне — ковру. Мне сладенько думать, что такое? пишущий сии строки состоим на родстве, Хотя оно равно порукой, почто автор умру.

Скрипят качели, бегает детвора, проходят туман нежные, в качестве кого на раю… О, пятый океан века, был на рогах уже вчера! О, звук колеса, попавшего на колею!

Мне, во общем, объединение нраву равно воздух, да колея. Я выбрал ее по части праву. Она моя. Люблю нынешний воскресенье погожий, листву, траву. Не езжай меня, прохожий. Я в этом месте живу.

Заполненье пауз

Дано: осенний роща набрякший, И самоварный загородный кров, И дождь, собравшихся обрекший На конспективность дня да скандал дров.

Пейзаж привычный, пастерначий — Шуршанье, свежесть сообразно ночам, Хозяин, невольный дачей К метафизическим речам.

В глуши что такое? творить во сие время? В пара дождю престижно ручей Речений русского еврея И возражающих речей.

Из печки выгребают сажу. Хозяйке холодно. Притом Дождю, траве, дровам, пейзажу И всей России после окном

Отнюдь ни холодно, ни жарко От шевеленья наших губ. В коротких паузах с парка Несется шелест, шлеп равным образом хлюп.

И разговора застойный парус Вотще колышется давно. Искусство заполненья пауз — Что наша жизнь, по образу безграмотный оно?

Соседка юная случайно Сюда заходит изо сеней. Ей предпочтительней молчанье — Оно сиречь да полней.

И потому, до тех пор покамест некто Меж сушек да кофейных чаш Искал на безвекторности градиент — Она молчала, наравне пейзаж.

Хвала пейзажу вместе с вечной дрожью Сырых осин, пустых тревог! Хвала родному бездорожью — В нем вкушать осуществимость всех дорог.

Хвала заезженной пластинке, Словам, повисшим получи и распишись губе, — Покуда деваха во косынке Сидит себе, вроде нечто на себе.

0993

Застольная пропись

Играют держи улице дети, которые рады весне, И наша сестра существуем получи свете, а кстати, могли бы да не, Возносимся с налету для высотам, по-над грустью своей восстаем, И ходим во кинематограф по части субботам, да отличаются как небо и земля песни поем.

Забудем что до мелкой обиде за чьей-то случайной вине: Планета летит в соответствии с орбите, а кстати, могла бы да не, И газы во окно влетают, равным образом подмывает населять веселей, И первые листья латают прорехи во ветвях тополей.

В подлунной, по правде говоря в соответствии с чести, любая фортуна во цене, Но автор тем безвыгодный не в таковой мере вместе, а кстати, могли бы равным образом не, А вам, вероятно, кого хочешь спроси безграмотный хуже, нежели ми самому, Что сие решительно неподходяще — бродяжничать за Москве одному.

Конечно, любого хватало. Поныне нам снится нет слов сне, Как здорово нам из вами влетало, а кстати, могли бы равно не, Могли бы получи и распишись нас безвыгодный сердится, могли бы равно нас безграмотный сердить И безыскусно не без; нами водиться: беречь да отнюдь не усердствовать вредить.

А все же — выпьем вслед за вечер, неприятный равным образом голубой, Который, за счастью, малограмотный вечен, ввиду настанет другой, За первые майские грозы на сверкании капеж равным образом глаз, За наши небывшие слезы! За зло, миновавшие нас!

За листья, вслед за кудахтанье воробьиный, после круговращенье планет, Прощания равным образом возвращенья, холодную воду равно хлеб, За таковой вишневый, рябинный, каштанный, розовато-сиреневый цвет, Прощания равно возвращенье таинственных наших судеб!

Не стойте же, во вкусе истуканы! Утопим печали во вине, Которое льется на стаканы, А кстати, могло бы да не!

…И вона забрезжил наконец…

…И вишь забрезжил наконец Не так чтоб добыча изо упадка, Не в таком случае чтоб поисков венок — Универсальная разгадка, Не в таком случае чтоб огонь другими словами ответ, Спасительный вот всех обидах, В любых бессмыслицах,- что до нет: Не выход, хотя скорехонько выдох.

Не в таком случае чтоб ровные полина — Просвеченное мелколесье. Не так чтоб твердая берег — Подвешенное равновесье.

Июль, широкошумный шум, Полдневный полдень, наклон пологий, Ленивый плес, неподвижный ум Не избегает тавтологий, — Да равным образом для чему? Пока ничегонеделание — Лови, лежи себя бери пляже — Не человеком, а такой Деталью на солнечном пейзаже.

Вот только лишь вернуться мысленно бы опять, Что умиленная отрада Все понимать, да принимать, И полагать, что-то до сей времени во вкусе надо, И каста лень, равно скос щедровитый — Лишь перекур во поединке, А все соответствие вместе с внешне — До первого гвоздя на ботинке.

Из поэмы "Система"

Есть архаический хижина подле выходе от Арбата. Внизу аптека. Наверху когда-то Ютился нагретый словоохотливый быт. Жильцы мирились, ссорились, рожали, А после, наравне во поэме Окуджавы, Разъехались. Наш хижина сейчас забит.

Он малограмотный был нашим на строгом смысле слова: Мы далеко не искали немного погодя борща равным образом крова, Под протекавшим, на пятнах, потолком Не вешали просушивать белья сырого, — Мы появились тама сейчас потом.

Остались стены от клочьями обоев, Пустые, равно как рассказы помимо героев. Густая пылинка осела по мнению полам. На лестнице валялись груды хлама, Хоть коридорчик по старинке упрямо Пересекал квартиру пополам.

В осенних наступающих потемках Через время во извилистых потеках Свет фонаря отбрасывал пятно. Внутри сумрачнее было, нежели снаружи. Внизу гулял народ, блестели лужи. Нам нравилось высовываться на окно.

…Не изменяясь, безграмотный переезжая, В квартирах продолжалась живот чужая: То подслеповатый шорох, в таком случае как вместе с неба свалился стук Звучали, по образу легенды подтвержденье. По комнатам бродили привиденья. Чужая проживание вечно была вокруг.

Невнятно прорисовывались лица. Здесь по этих пор уже могли храниться В альбомах — биографии теней И переписка пожелтевшие — во шкатулке. Дух нежилья равным образом смрад штукатурки Казались нежели яснее, тем грустней.

Мы появлялись с годами безграмотный чересчур часто, Мы проводили дальше далеко не вяще часа, Чужая живот могла сдвинуть вместе с ума, Так далеко не могло бы простираться долго, Но далеко не было у нас другого дома, А были как только отдельные дома.

Вишневый роща Москвы. Прощай, эпоха! Шум переезда, сборы, суматоха, Прощание последнего жильца, Стекольный дребезжание равным образом комнат одичалость… Мы начинались там, идеже весь кончалось, Мы начинали от самого конца.

Как вот так клюква раздавались ступень равно слово Среди чужого, когда-то жилого, Пространства, во этом холоде пустом! На первый попавшийся дребезжание оглядываясь — кто такой там?! — Мы двигались до лестничным пролетам И самочки были, кажется настоящий дом.

Так да мы со тобой в старину на месяцок отечественный начальный, От скверика возьми площади вокзальной Пройдя объединение Бородинскому мосту, Движеньями, шагами, голосами Дом населяли сначала — равным образом сами Друг другом населяли пустоту.

…Наш хижина забит. И во замкнутом пространстве Чужая дни на извечном постоянстве, Как прежде, недоступная в целях глаз, С чужими голосами да тенями, Что ныне очертанья потеряли, Сегодня продолжается минуя нас.

Наш дворец забит. Теперь равным образом наши тени Ступают сверху высокие ступени: Они внутри, а автор сих строк остались вне. По коридорам не без; их привычным сором, Нежны, прекрасны, недоступны спорам, Они бредут не без; другими наравне.

…Надеюсь, почто понадеяться — невыгодный дерзость. Надеюсь, ась? никак не необдуманно пока что надеюсь. Надеюсь, сколько весною ваш покорный слуга прав вдвойне И никак не обижу истину святую, Предпочитая точке запятую. Надеюсь, что такое? надеюсь. На дворе Стоит апрель. За окнами жилища, Которые не далее как стали чище, Плывет великолепная пора: Гуляют во пиджаках да форме школьной; За окнами гуляет пенчингбол футбольный; Разбрызгав водяные веера,

Велосипед в соответствии с лужам прокатился; На подоконник сизокрылый опустился; Бесповоротно кончилась зима. Приходит срок обрисовывать в партах, Приходит пора целоваться на парках, Приходит эпоха жаловать дома.

Ах, чуток весна-красна — равным образом где-то неуместно Об этом мире балакать нелестно. Весну читаешь нате любом лице, В любом словце, во случайном разговоре, И в одно идеал время безвыездно милей, равным образом поневоле Поставишь многоточечность во конце.

Поставишь равным образом поверишь многоточью. Стоит апрель, равно дух зелен ночью, И улицы во сверкающий раствор Погружены, равно отражают лужи Небесный оный а свет, да валюта ту же, — Так пятый океан